— Мне поручили угробить вас всех! — орал он. — И я это сделаю!
И делал. То гнал нас в мороз, голых до пояса, на водные процедуры, то заставлял приседать и выпрямляться в жару до тех пор, пока все не валились с ног, то устраивал профилактическую порку: выбирал пять- шесть человек и говорил, что каждый из них получит сейчас по 25 ударов.
— За что? — спрашивали наиболее смелые из заключенных.
— За то, что задаешь глупые вопросы, — отвечал в таких случаях Франц.
Все это делалось ночью. А утром, на работе, невыспавшиеся узники попадали в лапы капо, большинство из которых тоже составляли «зеленые». Правда, были и другие: особой жестокостью прославились, например, капо каменоломни — испанец по кличке Астурия и поляк Заремба.
Кстати, Заремба однажды заподозрил, что я отлыниваю от работы. Он подвел меня к большому камню, размером в средний чемодан, и сказал:
— Видишь этот камень. Так вот, возьмешь его и отнесешь вон туда, — он ткнул пальцем на развилку узкоколейки в пятидесяти метрах. — Бросишь, поднимешь и принесешь сюда. И так до тех пор, пока я не скажу «хватит»…
Весь день я таскал проклятый камень туда-обратно. А в конце дня, когда мы строились для возвращения в лагерь, Заремба подошел ко мне и сказал:
— Работать можешь!
И изо всех сил перетянул меня палкой по спине.
Такие они, наши воспитатели!
Однако, если быть справедливым, уголовники в ряде случаев были неукоснительными блюстителями законов тюремного братства. Никто, например, не имел права посягнуть на пайку товарища. Если ты украл хлеб у соседа по бараку, то смело мог считать себя мертвым. Утром твой труп найдут в умывальнике, а на твоей груди будет написано «Хлебный вор».
Эта жесткая мера играла свою роль: воровства межсвоими почти не водилось. Воровали только на складах и кухнях СС. Но это уже было не воровство, а «организация».
И еще одно. Любую вещь, украденную у СС, можно было смело передавать «зеленому». Ты мог быть уверен, что он пронесет ее в лагерь, найдет тебя, вручит эту вещь тебе и потребует свою долю…
А поскольку «зеленые» почти никогда не подвергались обыску в главных воротах, то такие операции были выгодны обеим сторонам: и тем, кто «организовывал», и тем, кто проносил…
Каждый вечер по окончании рабочего дня весь лагерь, за исключением больных и медперсонала ревира, выстраивался на огромном аппельплаце. Колонна каждого блока занимала раз и навсегда отведенное ей место. Заключенные стояли в затылок друг другу по десять человек в ряду. В первой шеренге располагались самые низкорослые, в последней — самые высокие. Тех, кто уже не мог стоять из-за увечий, полученных в течение рабочего дня, укладывали на левом фланге, прямо на землю.
Построение по десяткам позволяло комендатуре быстро вести подсчет заключенных. Блокфюрер проходил вдоль строя, пересчитывал узников, стоявших в строю, добавлял к ним лежавших на левом фланге, делал отметку в учетной карточке и шел докладывать рапортфюреру.
Киллерманн заносил доклады о наличии заключенных в сводную таблицу, укрепленную на фанерном листе. Затем неторопливо подводил итог, перекладывал таблицу в левую руку и зычно командовал:
— Митцен ап!
Над лагерем прокатывался грохот, подобный раскату грома. С дальних деревьев с карканьем срывалось и долго кружилось в воздухе воронье. Семнадцать тысяч узников в едином порыве сдергивали с голов полосатые бескозырки и с силой били ими по правому бедру. Эффект был, скажем прямо, потрясающий!
Из главных ворот подчеркнуто неторопливо выходил Зайдлер, откормленный, ухоженный, свежевыбритый. Он лениво щурился.
Рапортфюрер Киллерманн втягивал свой огромный живот, делал «налево кругом» и, четко печатая шаг, шел к Зайдлеру. В трех шагах от лагерфюрера он останавливался, выбрасывал вверх правую руку и, заглядывая в таблицу, отдавал рапорт.
Зайдлер выдерживал длительную паузу, бросал короткое: «Данке!» — и скрывался в темной пасти главных ворот.
А Киллерманн еще раз поворачивался «налево кругом» и командовал:
— Митцен ауф! Разойдись!
Уже в то время я начал исподволь собирать и запоминать данные об эсэсовцах. Однако даже самые информированные заключенные из разных канцелярий и бюро ничего не знали о Зайдлере, о его прошлом.
В конце концов мне удалось найти нескольких поляков, помнивших Зайдлера по Освенциму, где тот проходил «практику» в качестве второго лагерфюрера Бржезинки. Там он прославился как лихой кавалерист: то на полном скаку врезался в колонну заключенных и давил копытами всех, кто не успел увернуться, то длинной веревкой привязывал узника к седлу и волочил его по полям и лугам, через рвы, валуны и канавы…
В Гузене Зайдлер пересел на мотоцикл. Сбросив газ, он тихо подкрадывался к колонне и включал скорость. Мощный «БМВ» таранил людей и застревал в груде человеческих тел.
Эти оригинальные развлечения лагерфюрер называл игрой в кегли…
— Шевелись! Работай! — прошипел мне как-то поляк, таскавший вместе со мной камни в Обербрухе. — Тэн скурве сын снову каменолом обсервуе!
