Это означало, что Зайдлер снова занял свой наблюдательный пост в пулеметном гнезде над главными воротами. Отсюда он в бинокль осматривал каменоломню и если замечал узника, увиливающего от работы, то немедленно спускался вниз, садился на мотоцикл и мчался к месту происшествия.
Визит лагерфюрера в каменоломню всегда заканчивался одним и тем же: Зайдлер останавливал мотоцикл, подходил к намеченной жертве, не спеша вынимал из кобуры маленький вороненый «вальтер» и стрелял в Упор. Он никогда не возмущался, не выражал негодования, ничего не спрашивал и ничего не объяснял. Он просто стрелял. Только его светло-голубые глаза темнели и приобретали стальной оттенок.
Я сидел в тени крематория на узенькой полоске газона и перебинтовывал прооперированную ногу. Два месяца назад во время работы на каменоломне на мою ногу уронили рельс узкоколейки, отчего образовалась флегмона, которую пришлось лечить в лагерной больнице — ревире. Операция проходила без наркоза (все медикаменты шли на фронт), и я наорался так, что две недели с трудом жевал и разговаривал…
Впрочем, мне опять повезло. Сорокапятилетний аптекарь из Варшавы, которому делали такую же операцию, скончался прямо на операционном столе. Не выдержало сердце.
Лигнин, которым в лагере заменяли марлю и бинты, никак не хотел держаться на ноге. Он упрямо сползал вниз. И мне приходилось постоянно перебинтовывать рану, из которой еще сочилась сукровица.
Стояло теплое приветливое утро. Ветер дул в сторону каменоломни, и здесь, в жилом лагере, почти не было слышно, как трещат отбойные молотки, шипят компрессоры и тявкают мотовозы в Кастенгоффе и Обербрухе. Завтра мне предстояло снова идти туда.
Закусив от усердия губу, я пытался закрепить проклятый лигнин на ноге, когда услышал повелительный окрик:
— Эй ты! Встать!
Я повернулся и увидел перед собой лагерфюрера. Сам всемогущий хозяин концлагеря Гузен штурмбаннфюрер Фриц Зайдлер стоял в каких-нибудь пяти шагах от меня. Я вскочил, сорвал с головы потрепанную полосатую бескозырку и отрапортовал:
— Заключенный номер 10144! Выписан из ревира! назначения в рабочую команду!
Но лагерфюрер смотрел не на меня. Его отцовский взгляд был устремлен на подростка, стоявшего рядом с ним.
Мальчик был светловолос и кудряв, румян и свеж, как ангелочек на рождественской открытке. Его гороховую гитлерюгендовскую блузу пересекала блестящая портупея, на которой висел тяжелый солдатский парабеллум в черной кобуре.
— Ну как? Подходит? — спросил Зайдлер.
Взгляд мальчика скользнул по мне и остановился на закатанной штанине.
— Нет, — он отрицательно покачал головой. — дохлый. Да и подраненный уже…
— Ну что ж, — лагерфюрер пожал плечами, — поищем другого…
И, не удостоив меня взглядом, Зайдлер круто повернулся и зашагал прочь. За ним поспешил мальчик, а из переулка, дружно ударив в землю коваными каблуками, тронулось охранное отделение автоматчиков.
…Лишь поздно вечером я узнал, что случилось.
В этот день у «стены смерти», где приводились в исполнение приговоры гестапо, прогремело шестнадцать выстрелов. Стрелял ангелоподобный мальчик — сын лагерфюрера. К стене одного за другим ставили заключенных — русских, поляков, чехов, французов, испанцев, — и мальчик с пяти шагов расстреливал их из парабеллума.
Один раз он промахнулся. Дрогнула ли рука или он не выдержал взгляда жертвы, но пуля лишь слегка оцарапала щеку одного из русских.
Мальчик не растерялся. Он оттянул затвор, проверил наличие патрона в стволе парабеллума и выстрелил. Русский медленно сполз спиной по стене…
У главных ворот лагеря Зайдлер сказал:
— Я сдержал свое слово. Я дал тебе возможность в день твоего пятнадцатилетия уничтожить пятнадцать врагов нашего великого рейха. Но ты чем-то недоволен? Почему ты хмуришься?
— Я испортил весь праздник, — со слезами на глазах ответил мальчик. — Я истратил лишний патрон!
Фриц Зайдлер ухитрился избежать заслуженной кары. За несколько часов до освобождения лагеря он переоделся в полосатую одежду узника, перешел линию фронта и растворился в неизвестности.
Каменоломня меня миновала.
Из хромых (а точнее, прихрамывающих) после лечения в ревире узников была создана команда чистильщиков картофеля, получившая название «СС-картофельшеллер». До этого картошку чистили «сборные команды» из заключенных, либо освобожденных от работы в связи с травмами, либо без дела слоняющихся по лагерю. Их вылавливали по утрам лагерполицаи и вели на кухню. Однако численность таких «сборных» была нестабильной, и количество узников, работающих в них, резко колебалось. Иногда по баракам удавалось наскрести от силы пятнадцать человек.
Картошки же для трех тысяч охранников и сотрудников штаба комендатуры ежедневно требовалось около двух тонн. Вот тогда-то у кого-то из эсэсовцев и родилась идея создать команду хромых: передвигаться они неспособны, но руками работать еще могут. Подобрали шестьдесят узников, припадающих при ходьбе на ногу, поселили их в штубе «А» тринадцатого блока, назначили капо посвирепее, и дело пошло на лад. Кухня СС уже не ощущала перебоев в снабжении чищеной картошкой.
