А вот форарбайтер, подозрительный, как все старики, отнесся ко мне недоверчиво. Долго смотрел мне в глаза, но, увидев, что я держусь свободно и раскованно, сказал по-немецки:
— Пойдем со мной!
Он привел меня в самый дальний угол казарменного городка и объяснил:
— Вот твой участок. От конюшни до собачьего питомника. Смотри, чтобы на улицах было чисто! А главное — ничего не воруй, подведешь всю команду!
С тех пор я зажил припеваючи. Я не спеша шаркал метлой по мостовой, а если рядом не было никого из эсэсманов, грелся на солнышке, прислонясь к стене или сидя на тачке. В первый же день я познакомился с тремя молодыми поляками, работавшими в собачьем питомнике, и они до краев наполнили мою консервную банку дымящимся «хундефуттером». Собачий корм оказался густой гречневой кашей, в которой иногда встречались волокна конины…
На следующий день я заглянул на конюшню. И здесь мне повезло. Старший конюх — австриец с красным винкелем политзаключенного — тайком сунул мне две больших моркови.
— Витаминный корм для лошадей, — улыбнулся он, — и людям полезен…
Разве можно было сравнить все это с каменоломней?
Теперь я ежедневно наведывался в собачий питомник и на конюшню. Особенно мне нравилось бывать на конюшне, где пахло сеном и лошадиным потом, а от шерсти ухоженных, с лоснящимися от сытости боками лошадей исходило какое-то особое тепло.
Старший конюх объяснил мне, что лошади — верховые, на них лагерфюрер, его заместители и ротные командиры из охраны совершают в воскресные дни прогулки по окрестным полям и холмам.
На третий или четвертый день я заметил, что мои коллеги поляки бросаются на каждый окурок и поспешно суют его в карман. Я смекнул, что к чему, и сам стал собирать табак для обмена на хлеб или колбасу. Но я внес в это дело свежую струю. Я не искал и не подбирал случайные окурки, а охотился за ними. Заметив курившего эсэсовца, я упрямо катил за ним свою тачку до тех пор, пока тот не бросал окурок на землю. И ни разу ни один охранник не остановил меня. Срабатывала пресловутая немецкая привычка к дисциплине: катит человек с озабоченным лицом куда-то тачку, значит, спешит по делу…
Иногда я нарушал неписаную конвенцию и, преследуя очередного эсэсовца, залазил на чужие участки. Старички поляки воспринимали это как неслыханную дерзость, оживленно переговаривались между собой, осуждали мое хамство, но до мордобоя дело не доходило.
Однако пребывание в «раю» оказалось недолговечным. Великолепный Петькин план рухнул на девятый день, в тот самый момент, когда я лицом к лицу столкнулся у главных ворот с лагерным писарем Адольфом Янке. Благообразный и упитанный писарь от удивления чуть не выронил зеленую папку, которую держал под мышкой.
— Это что такое? — спросил он, увидев тачку в моих руках.
— Подметальщик улиц, — храбро ответил я. Отступать было некуда.
— Врешь! — неожиданно тонким бабьим голосом завопил Янке. — В этой команде не должно быть русских! Пойдем посмотрим!
Он потащил меня в лагерную канцелярию, порылся в картотеке и быстро установил истину. После этого он высунулся в окно и позвал околачивавшегося рядом лагерполицая — молодого и мускулистого австрийского цыгана. Лагерполицай вкатил мне двадцать пять ударов, а Янке счел нужным сказать несколько напутственных слов. Я держался обеими руками за отбитое место, а Янке ходил по канцелярии и возмущался:
— Ах мудрец! До чего додумался! Завтра же пойдешь в каменоломню. И скажи спасибо, что я пожалел тебя. Я могу сейчас сесть и написать рапорт. И тогда ты загнешься в штрафной роте в первый же день. Но ты так молод…
Я знал, что писарем руководит отнюдь не жалость. Он опасался, что рапортфюрер не погладит его по головке за неразбериху в учете.
Петькина затея была авантюрой. Но она помогла мне, как сейчас говорят, взять тайм-аут, сделать короткую передышку. А позднее она принесла и вовсе неожиданные плоды. Спустя два года, когда Буркову понадобился план казарменного городка, я тут же начертил его на клочке бумажного мешка из-под цемента.
Гитлеровская пропаганда утверждала, что концентрационные лагеря созданы для исправления и перевоспитания закоренелых преступников. Но я не припомню случая, чтобы из Маутхаузена или Гузена освободили хотя бы одного исправившегося. Единственный путь на свободу проходил через трубу крематория…
А кому доверили перевоспитание заключенных! Как ни странно, но все лагерное самоуправление (так называли эсэсовцы выдвинутых ими же на командные посты уголовников) состояло из отпетых негодяев, на которых негде было ставить клеймо.
Чему могли научить эти воспитатели? Как проникнуть в банк и взломать сейф? Как, угрожая пистолетом, остановить прохожего и очистить его карманы? Как наладить выпуск фальшивых денег? Как обложить «налогом» и взимать дань с хозяев подпольных игорных или публичных домов? Как уходить от полицейской погони и отстреливаться на ходу?
