Кому как, а мне нравится "василек". Остроумная машина. Оставаясь минометом, он больше похож на пушку: ствол, казенник, тормоз, колесики и две станины. Он миномет потому, что стреляет не снарядами, а обычными восьмидесятидвухмиллиметровыми минами, только в отличие от простого батальонного миномета может стрелять как навесным огнем, так и настильным. И даже очередями. В казенник вставляется кассета на четыре мины и тогда "василек" страшен. Он всем хорош, он в сто раз лучше примитивного миномета, с которым воюем мы и с которым воевали наши деды в Великую Отечественную, вот только в горы его с собой брать нельзя. Миномет разобрал — ствол, плита, тренога, прицел — и понес. Как раз четыре человека расчет миномета: разобрали и понесли. А "василек" тяжел для того, чтобы его в горы таскать.
Хотя… Был бы Суворов — Альпы найдутся.
Башенные пулеметы в голове колонны уже во всю вели огонь по горам и сопкам. Когда наш бэтээр поравнялся с минометчиками, наводчики уже наводил "васильки". Мы немного обогнали их и сзади донеслось:
— Ды-ды-ды-ды.
— Ды-ды-ды-ды, — почти одновременно "васильки" отстукали очереди.
— Вх-х-х, — восемь мин прошелестели сбоку от нас и сопки впереди украсились облачками разрывов в том месте, где окопались криворукие и косоглазые душманские минометчики.
Взрыв мины — не эффектный, не красочный и воображения не поражает. Мина утыкается носом в грунт, срабатывает взрыватель, на секунду появляется немного пламени — и сотни осколков разлетаются на полтораста метров от эпицентра. Восемь мин, попав в одно место, своими осколками начисто выбривают вокруг все живое.
Минометный огонь с сопок прекратился.
— Ды-ды-ды-ды.
— Ды-ды-ды-ды, — повторили "васильки".
Духовские минометы сникли и все башенные развернули свои пулеметы влево. Сорок машин поливали своим огнем горы. С той стороны продолжал отстреливаться только один ДШК. Скоро затих и он. Экипажи четвертой и пятой роты соскакивали на землю, ротные строили их для атаки.
Четвертая рота пошла на горы, пятая — в сопки. Огонь из башен и минометов усилился, хотя было понятно, что там никого уже нет. Басмачи догадались уйти, а кто остался, всех давно посекло.
В бою я не выстрелил ни разу: я же не башенный стрелок. А для автомата километр в одну сторону и полтора в другую — это не серьезно. Автомат не пушка. И даже не миномет.
Через час принесли трофеи: пятая рота — два вполне приличных миномета без прицела, четвертая — один ДШК. Пленных не было. Комбат построил батальон в каре, оценил трофеи, заслушал доклады командиров рот о том, что все живы и только троих легко задело осколками, увидел, что от кишлаков к нам идут человек шесть обезьяньих вожаков и изрек:
— Сматываемся отсюда.
Я понял, что Баценков не желает от Царандоя принимать даже благодарности.
Мы сели обратно на броню и смотались обратно в полк.
И вот совместно с этим воинством нам предстояло воевать против общего врага.
Через две недели предупредили о тревоге, и экипажи стали укомплектовывать свои машины.
Месяц назад в одну из бригад Царандоя провели несколько колонн с медикаментами, оружием, боеприпасами и продовольствием. Расчетливое и предусмотрительное советское командование постаралось обеспечить наших афганских союзников всем необходимым на пару лет вперед и действительно, обеспечило. Наш батальон дважды проводил колонны до Андхоя. Нас по-честному, без халтуры обстреливали в Тимураке и Биаскаре, но колонны мы провели куда надо, а подбитую технику починила ремрота. Умный командир обезьяньей бригады, получив все необходимое и при том в большом количестве, немедленно объявил себя моджахедом и поднял зеленое знамя ислама. Наше командование, поняв, что его гнусно обманули, обиделось на командира и его бригаду и отдало нам команду "фас!". Беспокойство генералов станет понятнее, если уточнить, что от Андхоя до советской границы всего сорок километров через ровную пустыню или час езды, а погранвойска никак не смогут своими силами сдержать пять тысяч заботливо и щедро нами же вооруженных басмачей.
Нашему полку, действуя совместно с мотоманевренной группой погранвойск и легендарной, овеянной славой восемнадцатой пехотной дивизией Царандоя, предстояло загрызть пять тысяч душманов и отвести угрозу от советской границы.
Командир полка и начальник штаба вытрясли все, что можно, но больше тысячи человек набрать не смогли. Погранцы выставляли аж двести штыков. Вся надежда была на Царандой и обезьяны были готовы бросить в бой четыре тысячи отборных бойцов, каждый из которых в сноровке и храбрости не уступал нашим полковым писарям.
Ночью за полком техника, в ожидании экипажей, выстроилась в нитку.
Мы сели и поехали.
Первый раз Царандой удивил меня под Ташкурганом, когда позволил кучке душманов зажать себя в долине. Наш комбат задачу по разблокированию Цанадоя решил за пятнадцать минут гораздо меньшими силами, чем было у афганцев. Второй раз Царандой удивил меня в Мазарях.
