Я вспомнил пограничников, которые стояли на вышках в тот день, в который я попал в Афган. Мы, четыреста сержантов Советской Армии, сидели в загоне за колючей проволокой, а два чванливых индюка в зеленых фуражках и отутюженной форме, с автоматами на плечах взирали на нас свысока. А ведь мы были не духи, не зеленые салаги. Мы уже по полгода отслужили в учебках, получили звания и кое-что умели в этой жизни.
— Вам только на вышках стоять! — крикнул я погранцам и сплюнул в их сторону, — Вешайтесь, уроды!
Погранцы неприязненно посмотрели на меня, но промолчали. Наша колонна снова тронулась. Отъезжая от погранцов, я показал им "от ладони до локтя" и отвернулся от них смотреть вперед.
Андхой к ночи взяли в кольцо.
В пятистах метрах от крайних домов пехота вкопала свои бэтээры и отрыла окопы для стрельбы с колена. Пулеметчики рядом со своими пулеметами раскладывали на плащ-палатках ленты. Снайперы пристреливали ориентиры.
Больше половины кольца охватили мы, примерно треть — Царандой и оставшийся небольшой сектор — погранцы. Днем в Андхой вошли хадовцы и объявили, что время на выход мирных жителей два часа, время на капитуляцию гарнизона — шесть часов. По истечении этого срока начнется штурм.
В боевых порядках пехоты был организован пункт пропуска. Проще говоря, там встал КУНГ с особистами и два Уазика с их афганскими коллегами их ХАДа. Попытки покинуть Андхой в других местах пресекались огнем на поражение без предупреждения.
Наш бэтээр стоял в километре от пункта пропуска и мне не видно было во всех подробностях как происходит фильтрация, но хвост их мирных, в основном из женщин и детей, протянувшийся от Андхоя, мне было видно очень хорошо.
Царандой сделал пару пристрелочных выстрелов из своих грозных орудий, попал по погранцам и их попросили больше не стрелять. Погранцы, ошеломленные внезапным обстрелом со стороны "своих", стали еще глубже врываться в землю.
К вечеру гарнизон капитулировать не решился.
Мы варили ужин на два экипажа взвода связи. Тихон был начпрод, Женек и Нурик в казане жарили лук, к которому позже предполагалось добавить тушенку и кашу, я следил за костром, чтоб он не потух и не разгорался сильнее нужной меры, а Константин был прислугой за всё. Но толком поесть нам не дали: пришел Михайлов и приказал связистам убыть в подшефные подразделения. Я с грустью поглядел на казан, в который только что засыпали тушенку и с очень большой неохотой и сожалением пошел в пятую роту. В качестве утешительного приза я потребовал у Тихона тушенку, сгущенку и кашу. И не пачку хлебцов, а настоящий белый хлеб.
Когда я доложил Бобылькову о прибытии, то уже наступила ночь, а героический гарнизон еще не успел сдаться.
В воздух из разных мест полетели первые осветительные ракеты.
— Оу! Сэмэнчик! — командир пятой роты обрадовался мне как родному, — Здорово, земляк.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.
— Есть будешь? Садись с нами.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — отказался я, — у меня с собой.
— Ну, тогда налаживай свою шарманку, давай связь с комбатом.
— Сейчас сделаем.
Есть мне перехотелось, жратва у меня была при себе в рюкзаке, а ночь, как известно, длинная. Я решил, что как бы мне ни было тяжело, с моими тремя банками, я продержусь до рассвета и не умру голодной смертью. Я связался с Полтавой и Геной, убедился, что связь отличная, и передал гарнитуру Бобылькову. Пока ротный разговаривал с комбатом, где-то высоко-высоко послышался ровный гул мощного мотора: над нами появилась вертушка. Видеть ее мы не могли, но по звуку догадывались, что она кружит где-то над нами. В небе вспыхнула вспышка и авиационная осветительная бомба закачалась на парашюте километрах в двух над Андхоем. Сразу стало светло. Отчетливо и резко проступили очертания домов, не отбрасывающих тени. Вот он — Андхой. Как на ладони. И каждый камешек ясно виден на подступах к нему. Если бы какой-нибудь отчаянный басмач решился идти на прорыв, то был бы при таком ярком освещении немедленно обнаружен и уничтожен.
За первой бомбой вертушка скинула вторую и летала почти час, освещая местность.
Когда она улетела, минометчики запустили осветительную мину. Со звуком, разливаемого из большой бутыли вина, она по параболе долетела до Андхоя и раскрыла свой парашютик над ним. Только мину с авиабомбой нечего сравнивать. Бомбы горели минут по пять, а мина и двух минут не провисела. Да и свет от нее не такой яркий.
Метрах в тридцати за командирским бэтээром произошло какое-то движение: артиллеристы расчехляли "Грады" и наводили их на кишлак. Мне было интересно посмотреть как они будут стрелять и я пересел поближе. Стволы "Градов" поднялись, расчеты отбежали от машин и началось светопреставление.
В романтическом полумраке, при неверном свете далекой осветительной мины "Грады" стали отсчитывать духам ракеты.
