Мой призыв провожал меня молча и без большой радости. За каждым из нас числились большие и малые грешки, гнев комбата мог пасть на голову любого, а потому, все с трепетом озирались на штаб батальона за перегородкой, в котором шуршали бумагами Скубиев и батальонный писарь Шандура.
— Куда его, товарищ капитан? — послышался голос Шандуры.
— Дай-ка мне ШДК пятой роты… Так-так-так… Пиши в четвертый взвод, — решил Скубиев мою судьбу.
Вот так просто у нас в армии и решаются судьбы: комбат приказал, начальник штаба посмотрел в штатно-должностную книгу и батальонный писарь простым карандашом вписал мою фамилию в графы четвертого взвода пятой роты, а потом аккуратно подтер ластиком мою фамилию во взводе связи.
Стер мою фамилию, закрыл книгу и забыл на какой я теперь странице.
Будто и не служил я никогда в войсках связи.
Падение мое было не
Целый год своей сознательной жизни я прослужил в доблестных войсках связи и необыкновенно гордился своим привилегированным положением в войсках. Я с отличием закончил учебку связи в Ашхабаде, а не какую-то там пехотную в Марах или Иолотани. Я — классный специалист, я — разбираюсь в радиостанциях и умею "делать связь" на войне. И вот теперь меня, всего из себя красавца и лейб-гвардейца, переводят в тупорылую пехоту, главным делом которой на войне является ведение самой войны. Не разведка, не управление, не постановка и обезвреживание мин, а самая что ни на есть тупая и тяжелая работа — уничтожение живой силы противника из автоматического оружия. Вдобавок "мой друг Скубиев" подсуропил мне по службе и вписал в четвертый взвод героической пятой роты.
Каждая стрелецкая рота состояла из четырех взводов — трех обыкновенных и одного ублюдочного. В первых трех взводах было по три отделения, в которых были стрелки, пулеметчики, снайперы. Всего — восемнадцать душ в каждом таком взводе плюс три бэтээра на взвод. Командир взвода — лейтенант или старший лейтенант, то есть офицер. В четвертом взводе командир был прапорщик, и по штату не положено было иметь четвертым взводам стрелецких рот офицера в качестве своего полководца. Только прапорщик. Как вариант — старший прапорщик. Министр обороны прапорщикам доверял меньше, чем офицерам и под их командование вверял не три, а только два отделения. Сама ущербность четвертого взвода проявлялась не только в том, что его командир — кусок или что вместо восемнадцати человек в нем по штату только двенадцать, но и даже в номерах машин.
Командир пятой роты имел бэтээр с гордым номером 350.
Первый взвод катался на коробочках под номерами 351,352, 353.
Второй и третий взводы исчерпывали нумерацию от 354 до 359 включительно.
Оставались непронумерованными бэтээры четвертого взвода и сами собой напрашивались цифры 360 и 361, но 360 — это уже номера шестой роты, так же, как номера с 340 по 349 — были закреплены за четвертой. Поэтому, машины четвертого взвода имели номера 350-1 и 350-2. Ублюдочные номера. С каким-то индексом на конце.
Но и это было не самое худшее из возможного. В конце концов, черт с ними, с номерами — я не суеверный. Четвертый взвод был не
АГС-17 — очень хороший гранатомет. Автоматический. На станке. Гранатки подаются в него лентой из круглой коробки и он выплевывает их очередями на расстояние до двух километров. При работе по площадям или по быстро передвигающимся целям — вещь незаменимая. Почти как миномет, только мельче. Один такой агээс с двух коробок способен разогнать целую толпу душманов. Словом, всем агээс хорош, одно только в нем плохо — весит, подлец, больше пуда, а со станком и прицелом все два. Расчет у него — два человека, но как этот гранатомет не дели на двоих, все равно каждому достанется нести примерно по пуду. Либо станок и прицел, либо ствол. А в рюкзаке у тебя лежит второй пуд добра — вода, хлеб, консервы, патроны, огни, дымы, ракеты и прочее необходимое на войне барахло. Накинь еще вес автомата, каски и бронежилета и иди, гранатометчик, на войну, нагрузившись как верблюд.
Каторга, а не служба.
А хуже всего, всего обидней и горше была потеря лейб-гвардейских привилегий.
