На утренний развод мы встали с помятыми от недосыпа рожами. Впрочем, лицо было помято еще у кое-кого. Этот "кое-кто" стоял сейчас перед нашим батальоном, зашторив ясны очи темными супермодными итальянскими очками "Феррари", пряча солидный фингал под левым глазом, который не помещался в оправу. Этот "кое-кто" поставил задачу командирам рот и отдельных взводов нашего батальона, и, подав команду: "Вольно, разойдись", добавил:
— Сержанты Семин, Грицай — ко мне.
Лично мне с комбатом было сейчас разговаривать не о чем. То, что было ночью, то уже давно прошло. Он нас поблагодарил, больше нам ничего не надо и давайте уже забудем об этом.
Комбат считал иначе и в качестве наиболее интересных собеседников из всего нашего батальона выбрал именно нас.
— Заместитель командира полка по тылу подполковник Марчук, — без прелюдии начал Баценков, — только что доложил командиру полка, что ночью из подсобного помещения офицерских модулей неизвестными лицами был похищен старый кондиционер, предназначенный в ремонт. Эти неизвестные взломали навесной замок и похитили имущество штаба полка весом в три пуда и стоимостью триста рублей. Следы ведут в вверенный мне второй батальон, потому, что палатки второго батальона стоят наиболее близко к офицерским модулям. Командир полка выразил горячее желание познакомиться с расхитителями социалистической собственности уже сегодня к обеду. Что вы можете сказать в свое оправдание, товарищи сержанты?
— Там еще палатки РМО, — я посмотрел на комбата с последней надеждой, — они еще ближе к модулям.
— И писаря, — вставил Рыжий.
— И комендачи, — добавил я.
Под трибунал мы не хотели идти ни за что и готовы были отрицать очевидное и отрекаться от чего угодно, хоть от Матери-Родины.
— Понятно, — погрустнел комбат, — а вы, значит, двое, сегодняшней ночью спали с отбоя и до подъема?
— Так точно, товарищ майор. Как и вы… — пожалуй, я брякнул лишнее.
— Ну, раз спали, значит спали, — внезапно согласился комбат, — вопросов больше не имею. Грицай свободен.
Рыжий отвалил с видимым облегчением и заспешил в парк. Если бы комбат отпустил и меня, то я бы сейчас тоже рванул в парк еще быстрее Вовки. Но воинская дисциплина удерживала меня перед старшим по званию и я остался стоять по стойке "смирно".
— Вы так ничего и не поняли, молодой человек, — Баценков разговаривал со мной как смирившийся со своей долей терпеливый отец разговаривает со своим повзрослевшим сыном-дауном, — Вы, товарищ сержант, хуже всех урюков, которые цветут в моем батальоне. Вы один стСите всей четвертой роты по количеству отсидок на губе…
Как же я не люблю, когда командиры обращаются ко мне "на вы". Особенно не люблю, когда "на вы" начинают меня величать Баценков или Скубиев. Это как барометр — если окликнули "Сэмэн", то сейчас или подколят надо мной или поручение дадут, а если обращаются по-уставному "товарищ сержант", хотя я только младший сержант, то можно к бабушке не ходить — сейчас мне сделается грустно.
— …Вы один требуете к себе внимания столько же, сколько весь ваш второй взвод связи. Этот кондёр увел из подсобки ты со своим рыжим другом. Ты и никто другой. И если ты сейчас примешься это отрицать, то я тебя перестану уважать как мужика. Доложить командиру полка о том, что штабной кондиционер украли сержанты Семин и Грицай, мешает мне только ложно понимаемое чувство благодарности за то, что сегодня ночью в драке вы пришли мне на выручку и гордость за свой второй батальон, в котором служат
— Я хочу, товарищ майор! Я очень хочу служить в связи! — взмолился я.
— Будете служить в пятой роте, товарищ сержант! — отрезал комбат, — Вопросы?
— Может, хотя бы в минбанде?
Минометчики мало того, что были нашими соседями по палатке — у них в батарее не было замполита. По штату не было. А в пехоте замполиты были…
— Через пятнадцать минут командую построение пятой роте — ты уже там.
Изгнанный из рая Адам не сокрушался сильнее, чем я: перед Адамом был открыт весь мир, а для меня был открыт один лишь единственный путь в жизни — в пехоту тупорылую. И через пятнадцать минут матушка-пехота распахнет свои душные объятия и примет меня,
"Меня, элиту Сухопутных Войск — в пехоту?!", — сокрушался я своему нежданному падению в воинской иерархии, — "Меня, с отличием закончившего ашхабадскую учебку связи — на самое дно?! Из лейб-гвардии — да в солдатчину?! Ну, ничего, товарищ майор, вы еще пожалеете! Вы еще воспомяните Андрюшу Семина! Вы еще…".
Что "еще" должен был сделать Баценков, чтобы горько пожалеть о своем скоропалительном и явно ошибочном решении, я не знал, но желал, чтобы это самое "еще" наступило как можно скорее и чтобы я уже к обеду, ну, самое позднее к ужину, снова очутился за столами взвода связи.
