Тихо. Красочные иллюстрации из старинного немецкого атласа в рамках под стеклом. Fibro-myoma intraparietale, лейпцигское издательство. Стенды с черно-белыми фотографиями, история кафедры с самого основания. Владимир Алексеевич своим ключом открыл дверь с табличкой «Библиотека». Пройдя мимо стеллажей с прекрасной коллекцией анатомических атласов и монографий по патологии девятнадцатого и начала двадцатого века, мимо ярких толстых книг с современными классификациями, он остановился перед другой дверью, уже без надписей: кабинет. Скрыт от непосвященных, маленькая прихоть. Просторно, вдоль стены еще один книжный шкаф, корешки справочников скрываются за многочисленными фотографиями. Мужчины и женщины, улыбчивые и суровые, в пиджаках и белых халатах. Не герои, их не узнавали на улицах, о них не писали в газетах. Патологи, ведомые простой, но торжественной верой в то, что разум человеческий может и должен оказаться сильнее болезни. Владимир Алексеевич опустился во вращающееся кресло на колесиках. Можно, не вставая, перемещаться от стола с микроскопом к книжному шкафу и обратно, кресло движется плавно и бесшумно. Хорошо. На противоположной стене два портрета: Юрий Моисеевич кисти местного художника и на крупном фото братья Стругацкие, Аркадий и Борис. Любимые авторы юности, почему бы нет.
– Владимир Алексеевич?.. – стук в дверь.
– Да-да, войдите.
Дверь открылась, на пороге стоял рослый, прекрасно сложенный молодой человек в сером пиджаке и джинсах. Лицо бледное, с прозеленью. В дрожащей руке большой бумажный конверт.
– Проходите. Вас как зовут?
– Роман. Я от Николая Николаевича.
– Я так и понял. Биоптат привезли?
Роман протянул конверт:
– Да, вот тут все.
Крошечный парафиновый блок с биоптатом, да еще готовый подкрашенный образец на тонком стекле в прозрачном футляре.
– Скажите, когда… когда вы будете знать?
– Этого я вам сейчас сказать не могу, Роман. Оставьте ваш номер, я позвоню, когда буду уверен.
– Но хотя бы примерно, я с ума сойду!
Бедняга, что ему терять, совсем раскис. Владимир Алексеевич сочувствовал несчастному парню, но не испытывал жалости. Сочувствие было рациональным: чего-то не успел, что-то не завершил, не пожил еще толком. Профессор посмотрел поверх очков строго, сурово даже.
– Роман, возьмите себя в руки, пожалуйста. Я сообщу вам так скоро, как только смогу.
Пробормотав благодарность, парень нетвердой походкой вышел из кабинета. Как лечащие врачи с ними общий язык находят, ума не приложу. Ну что ж, посмотрим. Владимир Алексеевич включил микроскоп, установил стекло. Движения его, мгновение назад медлительные и расслабленные, вдруг преобразились, стали быстрыми, выверенными. Здесь повернуть, тут настроить… вот оно. Ага. Некоторое время он глядел в микроскоп, щурился, хмурил брови. Затем опустил очки со лба на нос и покатился в кресле к книжному шкафу. Последняя классификация, толстый том. Страницы плотные, глянцевитые, как листья фикуса. Цветопередача у них, конечно, шикарная. Так, оглавление. Слегка порезав палец о страницу, он раскрыл справочник посередине: так и есть, ну вот же оно. Да уж, они там, похоже, совсем деградировали. Мелкоклеточный рак, подумать только. Он вернулся к микроскопу, поглядел еще немного. Потом – снова к шкафу. Через несколько минут книги громоздились у него на столе стопкой, все раскрыты. Он в последний раз взглянул на образец и выключил микроскоп. Вовка, они сами пишут какую-то поебень в заключениях, типа козел-баран, там буквально каждым вторым подтереться можно, без малейшего вредя для задницы. Набрал номер:
– Алло, Роман? Это Владимир Алексеевич, вы недалеко уехали еще? Возвращайтесь, жду вас.
– В общем, так, – обратился он к молодому человеку, усадив его на стул для посетителей. – Я не вижу здесь рака, я не вижу здесь опухоли.
– Господи! – закричал Роман и истово, с жаром перекрестился. – Господи!
Не бывает атеистов на смертном одре, Володенька.
– У вас лимфоидная интерстициальная пневмония, – продолжал Владимир Алексеевич медленным, размеренным голосом, тут важно полное спокойствие. – Тоже не сахар, как писал Булгаков, но возможны какие-то утешения. Это тяжелое заболевание, но его развитие можно сдерживать. Вы молоды, это тоже существенное обстоятельство. Показаны стероидные гормоны. При правильном лечении вы проживете еще одиннадцать-двенадцать лет.
– Как? То есть это неизлечимо? – Роман опять побелел.
– Увы, – каждое слово Владимир Алексеевич бросал медленно, тяжело. – Но подумайте: двенадцать лет – не девять месяцев. Я вижу, вы разумный молодой человек, вы способны осмыслить свою жизнь и достойно прожить вам отпущенное. По крайней мере, вы знаете, когда умрете. Это доступно немногим. Приличный срок, вы многое успеете, многого добьетесь. Вам удастся больше, чем в ином случае, потому что вы точно знаете ценность каждого дня и не будете тратить время понапрасну.
– Да, да, вы правы, конечно, – Роман вытер крупные капли пота с бледного лба и встал. – Сколько я вам должен?
