Бумажный воротничок, пелерина. Вроде бы, все чистое. Хотя о чем это я, он ведь только начал работать сегодня. Ох, Лене забыл написать. Владимир Алексеевич выпростал руки с телефоном из-под белого двора пелерины, следов еще нет на снегу. Ловко двумя пальцами настучал по кнопкам смску жене. Александр деликатно подождал и принялся смачивать волосы, подравнивая редкой расческой.
– Какой у вас олдскул. Кнопочный. Нокия?
– Зименс, – профессор отчего-то всегда называл эту компанию по-немецки. – Я все понимаю, конечно. Мне и коллега из Первого меда как-то реприманд сделал, мол, что же это вы, Владимир Алексеевич, с дедофоном?
Посмеялись, стало как-то проще и легче. Обрадованный разговорчивостью клиента, Александр перехватил инициативу и начал рассказывать что-то свое, от телефонов перешел к путешествиям, а потом – к своей летней поездке в Петербург.
Ленинград. Сколько лет я провел в этом городе, среди руин заклейменной истории. Школьником родители отправляли к бабушке, маминой маме, на все лето. Эта сторона улицы наиболее опасна, но как несли себя взрослые и старики, прохожие в летних пальто, у каждого второго что-то во взгляде, без суетности, без пошлости – я выжил, я пережил блокаду. Так уже никогда не будет, и кто не умер тогда, – тому жизнь вечная. Столетние дубы в Павловске, екатерининский дворец в Пушкине, и ангел делает на караул крестом. Музей атеизма в соборе. Мне двенадцать, я иду с бабушкой летним утром, вот как сейчас. Комарово – ее любимый пригород. Каждый советский интеллигент должен хотя бы пару дней отдохнуть летом в Комарово, говорила она. Солнце и холодное море, дачи и санатории.
– Я другану тогда говорю: ну окей, все эти эрмитажи твои я посмотрел, в барах потусил, зачетно. Покажи мне теперь такую, ну типа темную сторону города, что ли. Он говорит – да базара ноль, поехали в субботу. В общем, приезжаем мы на окраину города, там какая-то реально промзона. Ни фонарей, ни указателей. Ну, друган-то знает, куда идти. Приходим, короче, в клуб. Огромный заводской цех, его какие-то немцы выкупили. В центре танцпол, вроде, как обычно. Музыка… ну, я так скажу: не мое. Вот вообще. А народу там, по ходу, вообще по барабану, колбасятся только так. У дальней стены бар, где, кроме минералки, ничего нет. В общем, ясно…
Десять утра, воскресенье, на улицах пустынно, куда спешить. Проходим мимо летнего кафе, бабушка украдкой кивает на странную троицу за крайним столиком. Очень необычная компания. Тучная, неряшливого вида пожилая женщина в летнем платье, волосы кое-как собраны, в руках отпечатанное на пишущей машинке меню, водит по строчкам неровным ногтем, близоруко щурится. А справа и слева – два парня, вот как этот Александр, не старше. Стиляги, пробы ставить негде. Узкие брюки, пиджачки, пестрые галстуки – мечта дружинника. Выбирают винцо на троих, чтобы и не слишком дорого, и повеселело с утра. Портвейн, что-то крепленое, наверное. Через пару кварталов бабушка объяснила – это Ахматова. А намного позже, узнав фотографии, я понял – с ней были Кушнер и Бродский.
– Ну, я сунулся в туалет. Первая дверца закрыта, вторая открыта, но лучше бы я ее не открывал. Темная сторона Питера, короче. В третьей кабинке никого, но что там на полу – я, в общем, вышел оттуда, стараясь ничего не касаться. Все, думаю, хватит с меня. Вот такие приключения. Мы потом оттуда еще и выехать полчаса не могли, какие-то знаменитости в этот клуб приехали, тоже отметиться в выходной.
Владимир Алексеевич вежливо улыбнулся:
– Да уж. Город, определенно, в чем-то стал иным.
Александр включил машинку для стрижки, беседа на какое-то время прервалась. Колючие волоски взвесью осыпались на лицо, профессор закрыл глаза – и тут же задремал под монотонное жужжание.
