Пригибается, пытаясь схватить меня, но вместо горла пальцы цепляют капюшон. И я, не медля, пытаясь избежать второго захвата, просто дергаюсь в его сторону и конвульсивно стараюсь отпихнуть его подальше. Ладонь упирается в его морду, а пальцы давят на глазницы с такой силой, что он, взвыв, тяжелой затрещиной отшвыривает меня на пол.
Сгруппировавшись, взглядом отыскиваю катану. Вот она, совсем недалеко - разделяет лишь пара метров и беснующийся от боли амбал с расцарапанной рожей и поврежденными веками.
Бросаюсь к ней и, падая на колени, наконец-то сжимаю ее рукоять в ладони.
Тяжелая… Но с этой тяжестью приходит и ощущение силы, превосходства, еще чего-то… необъяснимого.
Поднимаюсь на ноги, разворачиваясь к беснующейся горе мышц, бестолково шарящей руками и опрокидывающей тяжелые статуи.
- Я здесь, - информирую.
Надо отдать ему должное - почти мгновенно ориентируется на слух и бросается в мою сторону, животом налетая на услужливо подставленное лезвие.
Чавканье поврежденной плоти, багровые струи, щедро заливающие сталь нихонто и рукава моей куртки.
Помедлив, отступаю назад, рывком выдергивая лезвие.
Замирает. Секунда, и, заваливаясь вперед, падает на колени. На лице выражение крайнего недоумения, непонимания, а после, запоздало, должно быть, приходит и боль.
- Мразь… - цедит с ненавистью, задыхаясь рваными хрипами.
Подхожу ближе, удобнее перехватывая непривычное оружие.
Пара шагов, блеск стали…
- Знай свое место, мусор.
Голос чужой, отрешенный, отдающий надменным холодом… Не мой.
Но именно мои руки стискивают рукоять катаны, именно они заносят ее для решающего удара, и именно благодаря им лезвие со свистом рассекает воздух, чтобы в следующее мгновение легко, словно щепку перерубить, отделить голову от туловища.
Отлетает, по инерции катится еще немного, а тело замирает с бьющими вверх струйками крови из перерезанных артерий. Падает.
Расползается багровая жидкость, все ближе подбирается к моим ступням, словно жаждет коснуться меня, настигнуть.
Пячусь. Ноги ватные. Дрожащими пальцами поднимаю с пола ранее отброшенные ножны.
Взгляд касается багровых разводов на стали, и я, чуть помедлив, возвращаюсь назад, чтобы обтереть оружие об одежду обезглавленного тела.
Ничего не чувствую.
Ни жалости, ни раскаянья…
Лишь бездна холодного презрения.
Разве мог этот жалкий кусок мяса стать королем мертвого города? Нет. Только ты - ночной ужас Тошимы.
Но отчего-то шатает, тошнота подкатывает, стоит мне миновать первый десяток ступенек. Почему- то теперь, когда все кончено, мне страшно посмотреть вниз.
Пальцы стискивают гладкие ножны. Еще пару шагов, и предо мной длинный освещенный коридор. Останавливаюсь, замираю на мгновение, чтобы пульс, подскочивший было, успокоился.
Сглатываю. В глаза тут же бросаются забрызганные багровой жидкостью стены, куски тел и свисающие с ближайшего ко мне светильника внутренности.
Взгляд скользит по ковролину, касается обшивки, перескакивает на потолок… и там засохшие бурые пятна.
Словно тащили что-то. След обрывается. Перевожу взгляд ниже, и еще пара засохших кусков мяса у стены, ошметки черной ткани, стоящей колом от пропитавшей ее крови.
И ряд дверей. Кажется, совсем недавно я истерически дергал каждую, пытаясь отыскать выход.
Иду вперед, на мгновение замирая на месте после каждого шага.
Первая дверь.
Миную ее быстро, едва задержавшись взглядом на блестящей круглой ручке.
Вторая.
Ободрана, но так, словно царапали ее сверху, свисая откуда-то с потолка. Оторванные куски полировки, а внизу, на длинном ворсе, куски плоти и, кажется, чьи-то пальцы.
Третья…
Останавливаюсь.
Прямо под ее порогом натекла огромная лужа. Алая. Но ни одного тела нет, замечаю только черный лакированный ботинок с блестящим носом, выглядывающий из-за статуи, удерживающей алебарду в своих мраморных ладонях.
Шаг вперед, пальцы сжимают ручку, но не спешат повернуть ее.
Выдох…
Щелчок замка…
- Почему так долго? Я уже думал…
Арбитро.
Поднимается мне навстречу из-за стола и тут же оседает обратно, в кресло, обитое алым бархатом. Совсем не меня ожидал увидеть?
Вжимается в спинку, а пальцы судорожно теребят ядовито-розовые перья боа, то и дело сбиваясь и пытаясь поправить галстук.
Наблюдаю.
А во рту горький привкус ненависти. Застарелой, прогорклой. Так всегда ненавидят старых врагов. Лишь свежая ненависть горячая и острая, но проходит время, и она выдыхается, становится пресной, подстывшей, как жировая пленка на поверхности бульона.
Но она есть. Не исчезла, не испарилась. И смесь удивления со страхом, плохо скрытым маской, меня радует, наполняет полным горечи предвкушением, предчувствием расплаты. Но… что останется после? Зияющая черная дыра внутри?
Арбитро берет себя в руки и, опираясь на стол, поднимается на ноги, мельком касается взглядом забившейся в угол псины и уже открыто улыбается мне. Так не показывают зубы даже любимым стоматологам, я бы сказал.
- Акира… Мальчик мой, ты наконец-то решил вернуться к папочке?
А вот и «бульон» закипел в раскаленном единственной фразой котле моего сознания. А вместе с тем понимаю, что мне… страшно.
