Ноги подкашиваются, и я просто падаю на холодный, выложенный плиткой пол. Закрываю глаза, чтобы сдержать подступающий к горлу противный ком.
Устал. Вымотался. Не могу больше. Господи, забери меня или просто позволь сдохнуть прямо сейчас. Прекрати все это.
Но нет. Разумеется, гребаного чуда не происходит, и на моем плече сжимаются затянутые в белые перчатки пальцы. Рывком ставят на ноги, и сил даже на то, чтобы просто дернуться, уже нет. И зачем?
Обречен.
Обречен…
Заломленные за спину руки ноют. Стекло хрустит под босыми ступнями, маленькими колкими осколками впиваясь в кожу. Почти не чувствую.
Не выбраться, мне уже не выбраться отсюда. Не уйти от длинных, причиняющих адскую боль игл с неизвестными препаратами. Не уйти от влажных похотливых взглядов хозяина Игуры, не уйти от свиста плети. Не уйти от унизительного рабского существования.
- Акира, мальчик мой, зачем же ты шалишь? Не расстраивай папочку. - Широко улыбается Арбитро, стоит только моему конвою поравняться с ним, стоящим на самом верху витой лестницы. Шагает ко мне и, чуть помедлив, кладет руку в перчатке мне на голову, треплет за волосы. Как собаку. Отвратительно.
Но я молчу, изображая покорность. Так проще всего, ведь на дерзость сил уже не осталось. Она вся вытопилась, как и призрачная, придавшая мне сил надежда. Испарилась. Померкла, как свет в окошке.
Послушно перебираю ногами, хоть и прекрасно знаю, что ждет меня ТАМ. Конец… Конец прежнего меня.
Створчатые двери распахиваются, и в нос ударяет приевшийся до одури стерильный запах хлорки и чего-то еще.
Слишком светло вокруг, даже и не пытаюсь разглядеть что-то, - зачем? Я не хочу, если Арбитро взбредет в голову зашить мне глаза, как Кау, чтобы операционная, напичканная пыточной хренью, стала последним, что я увижу.
Холодный хирургический стол, на который меня укладывают несколько пар рук. После эти же руки срезают с меня остатки рубашки, фиксируют конечности. Пахнет спиртом, кажется.
Негромко переговариваются между собой, а я вдруг с ужасом осознаю, что мне не плевать. Не все равно! Чертова апатия отступает, уступая место просто кричащему чувству самосохранения.
Уже слишком поздно, я пытался, пытался… Дергаю руками, проверяя фиксирующие ремни на прочность. В этот раз не вырваться. Сглатываю, пытаясь заткнуть вопящий внутренний голос. Взгляд отстраненно блуждает по абсолютно одинаковым нелюдям в белых масках и халатах, выхватывает отвратительное ядовито-розовое пятно, выделяющееся на фоне общей массы.
Поймав мой заинтересованный взгляд, масочник улыбается и шагает ближе к столу.
- Ты станешь идеальным, мой хороший.
- Очередной уродской куклой?!
- Ужасные манеры! Как ты разговариваешь с папочкой? - В притворном ужасе прикрывает рот краем боа и наклоняется ниже, выдыхая мне прямо в лицо: - Ты станешь послушным, очень-очень послушным. И больше никогда не поднимешься с колен.
От этой фразы кожа, кажется, покрылась тонким слоем инея. А внутренности и вовсе заледенели, подвергнувшись мгновенной заморозке порцией кристально-чистого ужаса. Сглатываю, быстро облизывая сухие губы. Что бы там ни было - я не стану умолять и плакать. Не доставлю ему такого удовольствия.
Понимая, что никакого ответа он от меня не дождется, масочник отодвигается и, растянув губы в неестественной, словно резиновой, усмешке, манерно ведет пальчиками по воздуху. Это тут же привлекает внимание его верной стаи в белом - сумасшедших, как и он, хирургов.
Вдох. Выдох.
Тонкая игла втыкается в вену правой руки. Вещество ледяное, тут же сковывает, вызывает дикое онемение ниже локтя. Словно под кожей копошится целый клубок червей, которые медленно, растекаясь из одной точки, ползут ниже, к пальцам. Опутывают их, парализуют. Ничтожная, бесконечно короткая минута - и я уже не могу пошевелить кистью, я просто ее не чувствую.
Затем чуть выше локтя затягивают жгут.
Еще один укол куда-то в область шеи - не вижу. Дергаюсь, и голову тут же фиксирует пара рук, пахнущих резиной и тальком. Негромкий щелчок, с которым неизвестная муть покидает цилиндрический шприц, отдается в моей голове почти эхом.
Наваливается странная сонливость, не могу разжать челюсти, чтобы сказать что-то. Или же я уже несу какую-то чушь? Нет? Тогда почему мои губы шевелятся?
Белые пятна вокруг плывут, голова странно тяжелая, словно инъекция неизвестного мне вещества в разы увеличила ее вес. Не могу держать ее прямо, и она безвольно заваливается набок. Как раз так, что перед глазами только онемевшее предплечье да почему-то окрашенный в темно-бордовый цвет локоть, в котором копошится еще пара рук. Словно режут пенопласт. Но тогда почему я чувствую, как что-то отрывается, истончается…
Надрезанные лоскуты кожи выглядят так неестественно, как разорванные рукава куртки с алым подкладом. Пинцетом осторожно цепляют один из таких лоскутов и тянут его наверх, заворачивая над локтем, фиксируя, после следующий.
Я… я не соображаю, не понимаю - словно в каком-то наркотическом угаре. Могу только лишь наблюдать за странными манипуляциями, не более.
