Перед глазами стремительно темнеет, а чудовище, именуемое физической болью, жрет меня, неспешно поглощая все новые и новые куски моего тела.
Те, что порядком изжеваны ей, я уже не чувствую.
В подсознании, ставшим абсолютно темным, словно лампочку кто-то выкрутил, раздается еще один гулкий, как выстрел, звук - это мое тело плашмя упало на асфальт.
***
Автоматически подрываюсь с мягкого матраца на ноги. Замираю, стоя у кровати. Голова кружится, а дрожь сотрясает так, словно и вовсе хочет своими колебаниями душу из меня вытрясти.
Оборачиваюсь через плечо: все та же фигура стоит у окна. Но теперь почему-то особенно четко я вижу ее кисти. Маленькие, детские ладошки, покрытые темной кровавой коркой, кое-где с зеленым налетом плесени. А еще ее ногти… Разломанные, вросшие в раскуроченные кончики пальцев, словно их специально зачищали, как карандаши, с поистине садистским наслаждением наблюдая за страданиями ребенка. Но откуда, откуда я могу знать это?
Большой палец дергается, касаясь указательного, словно пытаясь согнать невидимою муху…
***
Запястья стянуты за спиной.
Боли уже не чувствую.
Это было бы хорошо, если бы грозило гангреной. Но узлы не настолько крепкие, чтобы совсем перекрыть поток крови. Вроде бы. Я все на том же чердаке. Не знаю, сколько времени. Судя по светлым пятнам на полу - около суток или чуть больше. Кеске тоже тут. Не отлучался ни на секунду. Пытался даже кормить меня. Словно частички прежнего его пробиваются сквозь тонкую пленку ненависти. Может, надежда еще есть? Должно же быть что-то.
Сам он не ест и не пьет, только глотает зеленоватое содержимое ампул. Уже четыре. Гадаю, есть ли у него еще… Чем скорее они кончатся, тем быстрее у меня появится шанс выбраться отсюда.
А еще он разговаривает со мной. Садится на корточки напротив и рассказывает что-нибудь. С совершенно безумным выражением лица. Молча слушаю. Что мне еще остается делать?
Я рад, что он не требовал от меня ответов. До этого момента.
- Он целовал тебя?
Вскидываюсь. Слишком резко. Его лицо меняется, щелочки глаз становятся уже. Ладонь ложится на мою щеку, гладит, а у самого пальцы дрожат. Что это? Ломка? Или от желания свернуть мне шею?
- Целовал… Пихал свой язык тебе в рот… Тоже хочу!
Дергает меня к себе. Сжимаю губы в плотную линию. Ну уж нет. Не позволю.
Никогда не думал, что он умеет рычать. Вообще никогда не думал, что Кеске, ласковый, как котенок, Кеске может стать злобной тварью.
Затрещина.
Уже не удивляюсь металлическому привкусу во рту. Наверное, привык.
Удивительная вещь - вкус крови. Он может быть омерзительным, тошнотворным, а может сладким и буквально сносить крышу. Вот сука… Я что, скучаю?
М-да, должно быть, эти двое выбили мне последние мозги.
Меня избивает один, а я думаю о втором. Охуеть.
Хватает за плечи и встряхивает.
- Ты не его… Нет-нет-нет. Слышишь? Ты же мой, мой друг, только мой, - бормочет это, не переставая. Замирает на полуслове, хватается за горло… Ломка!
Отползает назад и судорожно шарит по карманам. Лезет в набедренную сумку.
Ничего.
Наконец-то!
Дергается и зажимает висок с правой стороны. Наклоняет голову. «Вытекает… он вытекает из меня…» - довольно долго повторяет это на разные голоса. Или я тоже сбрендил? Двинулся, сошел с ума.
А Кеске все бегает по узкому чердаку. Мечется из угла в угол, не может найти себе места, бормочет что-то, почти воет, снова кидает на меня полные тоски взгляды.
Ему нужна доза, но он не решается уйти. Не решается оставить меня без присмотра, а я же только на это и надеюсь.
Мой единственный шанс слинять отсюда.
Но Кеске не торопится, наоборот, не переставая нервно облизывать губы, подходит вплотную и опускается на корточки напротив меня. Пару минут неотрывно смотрит на мое лицо, начинает раскачиваться, обнимая себя руками, постепенно все больше увеличивая амплитуду движений.
Его пальцы, стискивающие плечи, приходят в движение, конвульсивно дергаются, едва ли не выгибаясь в обратную сторону, хрустят, выкручиваясь из суставов.
После то же начинает твориться и с кистями рук: вращает ими, как сумасшедший, пристально наблюдая и выискивая что-то под кожей, - что-то, что могло бы копошиться там, быть причиной этих конвульсий. Голова друга резко дергается, полубезумный взгляд ползет выше по рукавам, тут же задирает их, изучая вздувшиеся вены на локтевых сгибах. Визжит, пытается стряхнуть что-то, остервенело бьет себя по коленям, теряет равновесие и плюхается вперед, на меня.
Его лицо в паре сантиметров от моего.
- Они сожрут меня, Акира! Это ты виноват! Ты во всем виноват! - орет он, вцепляясь пальцами в ворот моей водолазки, и трясет, трясет… Трясет так долго и так сильно, что я уже ничего не соображаю и не вижу в мелькающем калейдоскопе ярких пятен, среди которых изредка всплывает бледное лицо друга.
Бледное, уже отчего-то перепачканное бурыми пятнами какой-то слизи. Она струится отовсюду: из ушей, глаз, носа, рта. А он словно и не замечает ее, продолжает кричать мне что-то прямо в лицо, заляпывая его этой мерзкой дрянью.
Ее запах отдаленно напоминает мне запах тухлых яиц или же рыбы, пролежавшей на жаре несколько дней.
