Меня начало колотить то ли от отчаяния, от абсурдности ситуации и собственного бессилия, то ли от сквозняка из-за постоянно открывающейся входной двери. Мой подбородок всё ещё был вздёрнут, свободная рука сжата в кулак, показывая решимость, но всё это было лишь ширмой, за которой скрывалась слабая девочка, желающая одного – вцепиться мёртвой хваткой в парня, стоящего перед ней, и не отпускать. И не важно, что в его глазах снова был холод, а на лице маска высокомерия и безразличия. Я смогла бы это исправить, только пусть останется. Но Матвей, поправив лямку рюкзака на плече, решительно обошёл меня сбоку, напоследок кинув презрительный взгляд на букет в моей руке. Его губы искривились в ухмылке, и он шагнул в холод улицы.
Я на автомате возвращалась к раздевалкам. А в голове крутились только три слова: «Не смей плакать!» Зубы от холода выстукивали дробь, конечности онемели и отказывались двигаться. Но мне хватило сил приложить всё ещё болтающего с девочками Зиберта его же букетом, как веником, по груди. Тот отступил на шаг, обнял прилетевшие цветы двумя руками и в недоумении посмотрел на меня. Насти отшатнулись от него в стороны, Тата вжалась в стену сбоку от меня, чтобы и их ненароком не зацепил тайфун «Ксения».
– Твоя попытка оказалась неудачной. – Мои ставшие сиреневыми под цвет теней губы еле шевелились, но слова звучали очень резко и зло. – Следующая попытка примирения разрешена через пять лет. И не смей мне попадаться на глаза раньше! Ты понял?!
Перед глазами всё поплыло от слёз. Но я не могла позволить Зиберту увидеть мою слабость и быстро скрылась за дверью раздевалки. Он не тот, из-за кого я буду плакать. Обалдеть, какие замечательные каникулы намечаются!
Я не плакала, когда за мной с грохотом закрылась дверь. Не плакала, когда неистово выуживала шпильки из тугого узла волос, больно царапая кожу головы. Не плакала, когда переодевалась и в беспорядке закидывала вещи в рюкзак. Не плакала, когда притихшие Насти с сочувствием всматривались в моё напряжённое лицо, не понимая, скорее ощущая, что у меня случилось что-то плохое. Меня накрыло на улице, будто глоток студёного воздуха с силой выбил пробки, так долго закупоривавшие мои слёзные каналы и чувства. Мне бы заорать, заплакать навзрыд, освобождаясь от боли, накопившейся внутри, а вышло наоборот. Всё тело словно сковало, обездвижило, когда не выходит ни вздоха, ни стона, ни тем более крика, когда захлёбываешься собственным выдохом, потому что не в силах разжать сведённые челюсти. И только горячие слёзы нескончаемым потоком выплёскивались на щёки, смешивались с крупными хлопьями мокрого снега, который решил, что конец октября – самое удачное время для камбэка. Тата что-то говорила, махала мне руками, трясла меня. И откуда было столько силы в этой крошке? Моё «Мне плохо», сказанное шёпотом, заставило её действовать быстрее. Почувствовав её горячую ладонь в своей руке, на секунду замерла.
Осознание, что это не та рука, которую я хотела сейчас чувствовать, спровоцировало новую волну слёз. Тата не сдавалась, запихнула меня, как тряпичную куклу, в непонятно откуда взявшееся такси, уложила мою голову к себе на плечо, прикрывая ладошкой моё лицо, на которое не без интереса пялился в зеркало заднего вида водитель. Теперь мои слёзы чертили дорожки уже на её пуховике, собираясь в складках в грязно-мутные от потёкшей косметики лужицы.
Мы ввалились в коридор Татиной квартиры, где подруга передала меня на руки своей маме и без сил опустилась на длинную тумбу-скамью для обуви. Как вспышка, появилась мысль, что сейчас не лучшее время для первого знакомства с родителями подруги. И только когда руки незнакомой женщины стали заботливо умывать меня холодной водой, я начала всхлипывать, выпуская из своих лёгких резкими толчками тяжёлый воздух, пропитанный безнадёжностью и тоской. Ледяные струи полностью вернули меня в реальность, мышцы начали работать, и вот я уже не вишу на руках Калининой-старшей, а уверенно держусь на ногах, опираясь для устойчивости руками на край умывальника. Взгляд кое-как сфокусировался, и я наконец смогла рассмотреть в зеркале миловидную женщину, старательно отмывающую моё лицо.
– Успокоилась? – спросила она, заметив мой пристальный взгляд.
