Так и дошагала я до собственной квартиры с пакетом на вытянутой руке, потому что просто не знала, что делать с этим мёртвым хвостом. Зато мысли прояснились, дышать стало легче, даже на душе немного потеплело.
– Ксения Сергеевна! Вы, часом, не офигели?! – Звуковая волна была настолько неожиданной, что я от страха вжалась спиной в стену коридора, а ключи со звоном выпали из моих рук.
Такой громкой и разъярённой я не видела мать никогда. Даже в самые тяжёлые моменты их с папой разрыва. Анна Керн была приверженцем теории, что криками проблему не решишь, а скандалы считала недостойным занятием. Это ж как я сумела её вывести из себя, что она решилась на такое?
– Ты вообще соображаешь, который сейчас час?! Где, мать твою, телефон?! Ты понимаешь, что я извелась вся?! А у меня даже номеров твоих друзей нет! Ни одного! Да! – Теперь она переключилась на свой телефон, который так вовремя зазвонил в её руке. – Выдохни, папаша, явилась твоя… Подожди секунду… – Мама, подозрительно сузив глаза, подошла ближе, сдёрнула с моей головы шапку и отшатнулась. – Серёжа, она волосы остригла… – Её голос вмиг поменял тональность и силу, став жалобным и очень высоким. – По уши…
– Не преувеличивай, – я зачем-то решила поправить её, – по плечи…
– Нет, ты слышишь, она ещё и оговаривается!.. Мало тебя отец… мало ты её, Серёжа, в детстве порол! – Это при условии, что меня вообще никогда пальцем не трогали. – Приезжай прямо сейчас. Приезжай и восстанови справедливость! – Голос мамы снова набирал силу.
– Мам, ну зачем… – мямлила я, подбирая слова для оправдания и извинений. – Вот я, посмотри, со мной всё хорошо. Даже не пьяная…
– «Даже не пьяная!» – Мама продублировала мою фразу с истерическим смешком. – Ты предлагаешь сказать тебе за это спасибо?!
Из её глаз в меня полетела новая порция молний, притом что сама она продолжала внимательно слушать папин голос в трубке. Уже бы на громкую связь поставила, что ли. Я всё ещё боялась пошевелиться, с опаской смотрела на эту маленькую грозную женщину. Та всё ещё внимала папиным речам, и по тому, каким размеренным становилось мамино дыхание, я поняла, что она медленно, но верно успокаивалась.
– Живи до завтра, – не удержалась она от угрозы, убирая телефон от уха. – Отец приедет, будем решать, что с тобой делать.
Я облегчённо вздохнула, радуясь, что могу наконец снять куртку, ибо спина уже взмокла от пота. Пакет в руке мешал, и я, не задумываясь, буркнув: «Подержи», засунула его в мамину руку. Та из любопытства заглянула в «презент», взвизгнула и откинула его от себя.
– Мам, ты чего? – Я метнулась вслед за пакетом, воспылав запоздалой жалостью к своему хвосту. – Это мои волосы.
– Иди ты на фиг! Думала, крысу дохлую мне подсунула.
Я рассмеялась и обняла её. Она с силой обняла меня в ответ:
– Я так перепугалась.
– Мам, прости, я не специально, – проговорила я куда-то в мамину макушку и поцеловала туда же.
Я хотела сказать что-то ещё, но мамин телефон снова ожил. Она не успела ответить, потому что я, увидев на экране имя, выхватила его из маминых рук:
– Если ты ещё раз позвонишь мне или моей матери, я всё расскажу отцу! Зиберт, ты понял? Можешь расценивать это как угрозу.
Сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и снова вернулась в мамины объятия.
– Сень, что-то случилось? – Голос мамы снова звучал обеспокоенно.
– Ничего страшного. Давай об этом завтра поговорим. Я ужасно устала.
– Мам, а что важнее: любовь или гордость?
Я лежала на диване к ней спиной, свернувшись калачиком. Так тепло и спокойно мне сейчас было.
– Не думаю, что ты имеешь в виду именно гордость. – Мама, медленно перебирая мои волосы, задумалась на секунду, чтобы продолжить: – Скорее всего, это страх, что любимый человек может причинить боль. Словом, поступком, непринятием чувств. Ты должна понимать, что в тебе сильнее: любовь или страх?
Я прислушалась к внутреннему голосу и поняла, ведь действительно боюсь: что Матвей меня не любит, даже не так, что я ему не нравлюсь; что рассмеётся мне в лицо, если я признаюсь в своих чувствах первой; что наша ссора навсегда и я не смогу с ним даже разговаривать.
Мама не расспрашивала, ждала, пока я сама решусь на откровения. Я выдавала их порциями, долго подбирая слова и собираясь с мыслями.
– Мы поругались.
– Ты про Матвея?
– Да. Из-за Фила. – Надо было бы пояснить, но говорить про Зиберта совсем не хотелось. – Тата говорит, что Жеглов ревнует.
– Всё образуется. – Теперь мама гладила меня по спине.
– Знаю, знаю. Ты скажешь: «Через много лет ты вспомнишь сегодняшний день и посмеёшься». Но его надо ещё пережить, этот «сегодняшний» день. А я не умею. И мне тяжело.
– И что ты будешь делать?
– Можно я похандрю немного? Буду лежать, смотреть в потолок, слушать слезливые песни и жалеть себя. Только сегодня, ладно?
– Если тебе станет от этого легче…
– Не станет, – уверенно заявила я, – но хочется так…
