– Не заставляй меня разочаровываться в тебе! – Подруга звучала на удивление грозно и уверенно, и я поймала себя на мысли, что упустила тот момент, когда мы поменялись ролями.
– Даже если я позвоню сейчас ему, стану объяснять, это будет выглядеть как оправдание. Оправдываться – значит, признать свою вину. А я ни в чём не виновата! – пыталась я объяснить свою позицию.
– Не надо объяснять или оправдываться. Ничего лишнего. Просто скажи, что он тебе нравится. А ещё лучше – скажи, что любишь его!
– И многим парням ты первая в любви призналась? – грустно усмехнувшись, спросила я.
– Обо мне потом поговорим. – Тата отмахнулась от моего вопроса и подтолкнула ко мне телефон.
Тот, словно радуясь, что про него наконец вспомнили, наполнил кухню трелью стандартного рингтона. Я быстро схватила гаджет, чтобы выключить звук и не потревожить дневной сон самого младшего Калинина, но, увидев имя на экране, решила пойти на радикальные меры и выключила телефон полностью:
– Зиберт, чтоб тебя…
– С этим бы тоже надо поговорить…
– С ним – бесполезно. Пробовала, и не один раз.
Зато с Татой в этот день мы наговорились вволю. Не замечая времени, выпив несколько заварников её чудодейственного напитка, болтали обо всём и ни о чём. Через пару часов заспанный Егорка, не спрашивая ни у кого разрешения, забрался ко мне на колени и устроил свою белобрысую голову у меня на плече. Он был такой тёплый, источал нежный запах присыпки и молока, что я, не удержавшись, зарылась лицом в его кудряшки. Зажмурилась, борясь с накатившими слезами, потому что запах чистоты и детства каким-то неведомым образом трансформировался в мужской, что-то терпко-древесное, лёгкое, самурайское.
Меня собирались оставить на ужин, но я настояла на том, что уже пора уходить, да и есть особо не хотелось. А пора, судя по темноте, обрушившейся на меня, когда я вышла из подъезда Калининых, было давно. Вместе с запахом жухлых, начинающих гнить листьев, сырости и мокрой земли на меня накатило одиночество, сожаление, давящая тяжесть в голове. Без присутствия подруги я снова стала растерянной, поникшей. Как можно так радикально измениться в одну секунду? Где мои уверенность и стойкость? Где моё вечное стремление преодолевать трудности с высоко поднятой головой? Но не было сил и понимания, что и как надо сделать, чтобы изменить ситуацию. Всегда поражалась истеричкам, закатывающим концерты по факту душевных терзаний. Так вот тебе, высокомерная Ксения, мастер-класс с полным погружением. Как говорится, не зарекайся.
Я брела через дворы, еле поднимая ноги, скользя равнодушным взглядом по редким встречным прохожим. И вдруг глаза зацепились за ярко мигающую зелёным цветом вывеску салона-парикмахерской «Бигуди». Появилось стойкое ощущение необходимого действия, и я с силой дёрнула на себя стеклянную дверь.
– Добрый вечер.
Из-за стойки администратора с улыбкой поднялся мужчина слегка за тридцать, с супермега-крутой стрижкой-укладкой, с ухоженными бровями и бородой, в чёрной футболке и фартуке с зелёной нашивкой, повторяющей вывеску на фасаде. Я спустила рюкзак с плеча на пол, устроила на вешалку куртку и шапку и плюхнулась в ближайшее кресло.
– Что делать будем? – закутывая меня в чёрную непрозрачную хламиду, спросил парикмахер. Правда, к его внешнему виду больше подходило куафёр[9].
– Стричь.
– Кончики?
– Вот так, – пальцами, как ножницами, я отмерила бо́льшую часть длины своих волос.
Из учтивого мужчина стал серьёзным. По отражению моего лица в зеркале, на котором явно были видны опухшие и покрасневшие глаза, он, видимо, пытался определить степень спонтанности решения клиента.
– Режьте! – твёрже, почти приказывая, повторила я, выдержав его изучающий взгляд. – Иначе мне придётся сделать это дома самостоятельно.
Тот нахмурился, огладил ладонью мои волосы по длине, собрал их в хвост, сделал два холостых «чика» ножницами в воздухе, а третьим прошёлся по волосам. Моя голова в облегчении дёрнулась вперёд. Как ни странно, это действительно мгновенно помогло, ведь не зря же у многих народов принято стричься с горя или в болезни, чтобы убрать накопившийся негатив. Я с интересом рассматривала себя новую в зеркале, пока мастер придавал моей стрижке законченный вид.
– Удлинённый боб, – объяснял он, всем своим видом показывая, что всё-таки не согласен с моим решением. Заканчивая с укладкой, мастер старался вытянуть кончики расчёской хотя бы до плеч.
– Мне нравится, – заверила я, вертя головой. Даже блеск в глазах появился.
Я расплатилась, оделась, когда куафёр протянул мне какой-то пакет:
– Сдача. На память. Чтоб, когда в следующий раз на пути попадётся козёл, ты понимала, какие могут быть последствия, и вовремя его послала.
В пакете лежали перевязанные тонкой красной резинкой мои обрезанные волосы. Либо он мысли читать мог, либо был очень тонким психологом. Нет, он мне однозначно понравился, даже улыбку из меня смог выдавить:
– Теперь буду стричься только у вас!
– Только не со зла! – Он в шутку погрозил мне пальцем. – Но, должен признать, стрижка тебе идёт.
