– А что с твоими волосами? – судя по переместившемуся звуку, теперь Матвей сидел за столом.
– Пришлось принести в жертву, чтобы тебе стало легче, – усмехнулась я и развернулась к нему. Интересно, он видел тот мульт[11], который я имела в виду?
– Я серьёзно. – В голосе Матвея не было ни намёка на смех.
– Куда уж серьёзнее, – настаивала я на своей версии, – посмотри, какой бодрый проснулся.
Он, не отрываясь, смотрел на меня, плотно сжав губы. И снова я на удивление спокойно выдержала его взгляд. Мне хотелось, чтобы Матвей и дальше продолжал задавать свои вопросы, хотелось слышать его голос, быть рядом с ним, даже несмотря на усталость и недосып. Руки чесались свободно гладить его по щеке, держать его ладонь в своей. Просто смотреть на него, как ночью. Поэтому начала говорить сама, стараясь распалить его воображение:
– А ещё я тебя отпаивала чаем, обтирала уксусом, водила в туалет, переодевала…
Моя ставка сыграла – в тёмных глазах Самурая появилось пламя. От вида этих всполохов моё сердце забилось быстрее и участилось дыхание.
– И я безропотно позволял так с собой обращаться? – с сомнением переспросил Матвей.
– Ты был верен себе, отбивался до последнего. Но, – я понизила голос, добавляя в него интриги, – я была очень настойчива.
– Мне есть за что извиняться? – вкрадчиво спросил Матвей, продолжая буравить меня взглядом.
И тут я словно удар под дых получила: вспомнила его жаркую руку на своей талии, приближающиеся губы, горящие то ли лихорадкой, то ли желанием карие глаза.
Я замешкалась с ответом, потупилась, стараясь угомонить дремавшую до этого момента чувственность. Матвей стал похож на заведённую пружину, готовый… не знаю… притянуть меня за руку к себе или самому подойти ближе. Его решимость к действию выражалась в силе, с которой он сжал левой рукой столешницу. Я затаила дыхание в предвкушении, готовая броситься к нему, когда он решится сделать первый шаг… Воздух вокруг нас вибрировал, закручивался воронкой, подталкивал друг к другу…
– Матвей! Ксения! Дети, вы где?
Голос Ларисы Владимировны разрушил наваждение, раскидал нас в разные стороны: он откинулся спиной на стену, я отвернулась к плите. Жеглова-старшая влетела на кухню, даже не сняв пальто, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Напряжённое, застывшее маской ожидания лицо ожило, как только она увидела своё чадо живым, хоть и не вполне здоровым.
– Сын! – Она расцеловала его в обе щёки, не обращая внимания на протесты и не смущаясь моего присутствия. – Я думала, не доживу до утра, сердце кололо нещадно всю дорогу.
– Мам, мне лучше, не переживай так.
– Как же лучше?! – Лариса Владимировна прижалась губами к его лбу. – Вон, температуришь ещё.
Я бы уже с удовольствием ушла домой, но незаметно проскочить мимо Жегловых у меня вряд ли получилось бы. Поэтому решила закончить начатое: я налила в плошку готовый суп, добавила в него порезанное кусочками мясо, поставила на стол перед больным. Теперь и на меня обратили внимание.
– Ксения, золотце! Тяжело тебе пришлось, девочка. А ты ещё суп успела приготовить. – Лариса Владимировна освободила из своих объятий Матвея и сжала мою ладонь. – Я так тебе благодарна!
– Не стоит, – смущённо перебила я. – Теперь он в ваших руках. Я пойду, мне нужно хорошенько выспаться.
Я не успела договорить, как освобожденный из материнских объятий и, видимо, крайне оголодавший Матвей тут же набросился на еду, став равнодушным ко мне и моим словам. Так сосредоточился на еде, что даже не кивнул, когда я вышла из кухни.
И снова дома меня встретила записка вместо мамы. Ещё бы, сегодня же понедельник.
Рядом лежала капсула. Я послушно выполнила указание, написала маме сообщение, что я уже дома, и забылась на целый день мёртвым сном.
