А потом я попала в невесомость – по-другому описать своё состояние у меня не получалось. Нет, полной изолированности не было. Я штудировала сборники по подготовке к ЕГЭ, ходила к репетиторам. Гуляла с Татой. Настя с Тёмой вытащили меня в кино. Я долго отнекивалась, представляя, что буду третьей лишней. Но оказалось, стала второй необходимой – шло человек пять баскетболистов, а Попова была единственной девушкой на этом мероприятии. Вашура уехала куда-то на каникулы с родителями, и без меня Настя отказывалась идти. Мне оставалось только согласиться, не бросать же подругу одну баскетболистам на съедение. Но, честно признаться, мне самой очень хотелось развеяться. Потому что устала постоянно проверять свой телефон на наличие пропущенных звонков, новых сообщений или хоть каких-то новостей. Всё было впустую – Жеглов снова ушёл в подполье, а я зависла в ожидании. Для меня логичным объяснением этому молчанию могло стать ухудшение его состояния. Я, постоянно возвращаясь к этой мысли, накрутила себя до того, что в среду вечером позвонила Ларисе Владимировне. Но меня заверили, что всё стабильно хорошо, Матвей поправляется. Чёрт, он что, издевается?! Пальцы отсохнут набрать фразу «У меня всё нормально»? Кстати, спасибо за свои усилия я от него так и не услышала. Такое безразличие не могло не обижать, просто свинское отношение! И опять меня одолели тяжёлые раздумья: в чём виновата я, где не прав он, как можно всё разрешить, как будет правильно поступить при нашей с Матвеем новой встрече?
Я пыталась читать, слушать музыку, убирать в квартире, в общем, делать всё, что могло отвлечь меня от самоанализа и выискивания оптимального решения. Но ничего не происходило: руки были заняты, но тяжёлые мысли не уходили; решение не находилось, а Матвей по-прежнему молчал. И наплевать бы на гордость (хотя мама была права – больше это походило на страх), завалиться к нему первой и заставить отвечать на все имеющиеся вопросы. Но я так и не смогла переступить через себя. Даже спать долго не могла. Вот как сегодня: суббота, восемь утра, а сна ни в одном глазу не было.
Я покрутилась в кровати ещё полчаса, поняла, что так время только дольше тянется, уж лучше английским заняться. Когда мама в половине одиннадцатого открыла дверь в мою комнату, то поразилась моему прилежанию:
– Дочь, не пугай меня так! Я хожу на цыпочках, думала, спишь ещё, а ты уже занимаешься! Завтракать иди, студент!
Пока я с горем пополам расправлялась с омлетом, мама поделилась, что ей сразу после завтрака нужно на пару часов выйти на работу. Я кивнула и снова вернулась в свою комнату, как в норку.
Я сидела на кровати и слушала музыку, но звук дверного звонка пробился даже через наушники. Чтобы лучше слышать происходящее, я освободила одно ухо. Мама явно разговаривала с кем-то в коридоре, причём с мужчиной. Я пыталась вслушаться, но из-за закрытых дверей и музыки во втором ухе различила только голоса, единственное, что разобрала чётко – мамино «Дочь, я ушла». Входная дверь нашей квартиры с щелчком захлопнулась, и я осталась наедине с вопросами: кто приходил, о чём говорили, точно ли закрылась входная дверь? Последний вопрос заставил меня подняться, я успела встать на одну ногу, вторая, согнутая в колене, всё ещё оставалась на кровати, как вдруг дверь в мою комнату резко открылась. Матвей. Он замер на пороге, словно хищник перед решающим рывком. Скрупулёзно осмотрел меня, будто примерялся к чему-то. Вот везёт же мне появляться перед ним без штанов. Спасибо, хоть трусов не видно было из-под длинной футболки. Чёрт! Догадка пронзила стальным клинком. Уж лучше б трусы, и не важно, что с принтом «единорог». Ведь футболка на мне сейчас была его, Матвея, та самая, со снежным штурмовиком и надписью «Star Wars», из которой я не вылезала почти неделю.
Я опустила наконец ногу с кровати, попыталась отступить, умудрилась при этом выдернуть шнур наушников из разъёма телефона, и последним гвоздём в моём гробу стал голос Жени Любич, заполнивший комнату: «Футболочка твоя – немножечко тебя»[12].
