В конце концов они поженились. Фабком выделил молодой фабричной семье комнату в семейном общежитии. Именно ту, в которой мы уже жили с Сергем Ивановичем. Маму это ничуть не смутило, Владимира Николаевича-Байрона – тоже. Они были рады-радешеньки, что у них появилось свое жилье. Но когда через год у нас с Наташкой появилась сестренка, а у мамы с Байроном – дочь Вика, в комнате стало немного тесновато. Байрон каждый вечер после работы уходил на поиски съемного жилья. И наконец-то нашел отдельное, без подселения, жилище. Это был старый, полуразвалившийся частный дом на окраине города, куда мы всем семейством с восторгом и переехали. У дома были небольшой садик и огород, страшно заросшие крапивой. В доме была русская печка с полатями, а вот удобства в виде туалета типа сортир находились на улице. Воду таскали с колонки, готовили на электроплитке – и слава богу, что Байрон был электриком!
Лето прожили весело, но оно быстро кончилось, пришла осень, а с нею – холода. И тут выяснилось, что обогреть этот дом печкой невозможно, сколько ни топи. Байрон весело проговорил маме:
– Без паники, Нелечка, без паники, и ребятки мои, голубятки, без паники! Завтра я схожу в фабком и все улажу!
Но на следующий день в фабкоме ему сказали, что комната, в которой мы жили, уже занята, а другой пока нет и не предвидится. Об этом рассказывал нам вечером после работы Байрон, энергично устанавливая электрические обогреватели с открытыми спиралями для нагрева, называемые ТЭНами. В доме стало потеплее, но не для детей, особенно для грудной Вики. Так что слава богу, что Байрон был электриком, но плохо, что он не был пожарным инспектором. Потому что, когда он на следующее утро ушел на работу, а мама нас кормила и собирала, чтобы отвести к себе в библиотеку, отсыревшие за осень обои высохли от обогревателей с открытыми ТЭНами и загорелись. Сухой деревянный дом разом вспыхнул. И мы – мама с Викой на руках, Наташка и я – едва успели выскочить на улицу, в чем были. Через некоторое время примчались пожарные, но тушить было уже нечего. Посреди пепелища стояла только одна целехонькая печка с трубой. Приехала милиция на уазике, составила протокол, и сердобольный водитель-сержант увез нас в Дом культуры «Красный факел», в мамину библиотеку. Очень скоро прибежал Байрон – ему начальник цеха сказал, что мы погорели, но все живы, и сейчас уже в библиотеке. Он ворвался в библиотеку со словами: «Нелечка, дорогая, ребятки мои, голубятки, все ли живы?» Обнял маму, стоявшую в халатике с Викой на руках, и запричитал: «Вот же я дурак, вот же дуралей! Подверг такой опасности всю свою семью! Нельзя было ставить обогреватели с открытыми ТЭНами! Надо было с закрытыми ставить».
И тут мама заплакала. Я в первый раз в своей жизни видел, как мама плачет. Впрочем, и в последний. Байрон зачем-то взял у мамы Вику и произнес торжественно:
– Сережа, Наташа, быстрее идите сюда, детки мои, ребятки-голубятки! Мы должны немедленно успокоить нашу прекрасную, любимую маму, а если она не успокоится, будем плакать вместе с ней.
Мы с Наташкой подбежали к ним и обняли маму, а Байрон свободной рукой обнял всех нас и продолжил:
– Ну что, Нелечка, плакать будем вместе или смеяться? Ведь все же хорошо закончилось и все у нас будет прекрасно. Пусть Пупс и Глупс?
Мама улыбнулась и сквозь слезы произнесла:
– А как же дом, Володенька? Дома нынче, наверное, дорого стоят. За него же платить надо.
– А я скоро тринадцатую зарплату получу и рассчитаюсь за дом, – ответил Байрон и рассмеялся. – А сейчас пойду в фабком, к директору пойду – помогут. Я на хорошем счету на фабрике состою – помогут. Не бросят же на улице, Неленька?
Он посмотрел на маму, на нас с Наташкой, а потом на маленькую Вику. Тронул ее носик указательным пальцем и снова произнес свою смешную и как бы ни к кому не относящуюся присказку:
– Хоть Пупс и Глупс, но люди-то помогут и все у нас будет хорошо.
Он тут же отправился в фабком, и его сразу же поставили в новую очередь остро нуждающихся. А на следующий день с самого раннего утра в библиотеку потянулись люди. Знакомые и незнакомые несли нам всякую одежду, постельное белье, посуду, кухонную утварь, платья, кофточки, чулки, юбки, обувь, слюнявчики, распашонки, а какая-то старушка даже кое-как притащила кактус в большом глиняном горшке. Члены клуба современной зарубежной эстрады приволокли откуда-то подержанный проигрыватель «Эстония» с колонками, магнитофон «Маяк» и много пластинок с катушками. Мама растерянно улыбалась, благодарила всех и говорила:
– Да куда же нам столько добра-то? Уж и ставить некуда! Меня же уволят из библиотеки за беспорядок!
Ближе к обеду в библиотеку ворвалась Нина Васильевна Суслова, пробралась через завалы к маме и громко произнесла:
– Значит, так, Нелька-мать: сегодня же переезжаешь ко мне со всем своим святым семейством!
И вечером мы опять заехали на жительство к ней. На пороге нас встретила гордая Фифа. Пару раз тявкнула для порядка, оглядела нас равнодушно и направилась к Байрону, виляя хвостиком. Тот присел, посмотрел на собачку и спросил: