– Ну и как же тебя зовут, хозяюшка?
– Хозяюшку зовут Нина Васильевна, а собачку – Фифа. Смотрите, чтобы не покусала вас, Владимир Николаевич, – нехотя проговорила Суслова.
– Не беспокойтесь, Нина Васильевна, меня собаки не кусают. Люди покусывают, а собаки – нет, – ответил Байрон и погладил Фифу. Та забеспокоилась, стала тереться о его ноги и с этого момента просто не отходила от Байрона. Провожала его утром на работу, вечером ждала в прихожей, ела только из его рук и гуляла только с ним. Нина Васильевна была крайне удивлена таким поведением своей привередливой Фифы. Никогда еще после смерти Николая Парамоновича болонка не была так расположена к мужчинам. И Нине Васильевне вдруг стало легче на душе, спокойнее.
А я через два дня опять пошел в школу, стоявшую вплотную к дому Сусловой. Меня определили в восьмой «Д» класс и посадили за одну парту с высоким, крепким русоволосым парнем по имени Толик. Он тоже перевелся в эту школу недавно и поэтому никого не знал. Парень он был веселый, открытый, честный и бесхитростный. Мы познакомились и как-то сразу сдружились. Он обожал спорт, кино и музыку, и я тоже, только в обратном порядке: музыку, кино и спорт. В предыдущей школе я ходил в секцию баскетбола и, несмотря на небольшой рост, играл за сборную школы на отрыве – я был шустрым и довольно метко укладывал мячи в корзину. Также с увлечением занимался в секции бокса, тоже в школе, и регулярно выступал от нее на всех соревнованиях. Правда, показатели были не очень. У меня был слабый нос и если его доставали во время боя, то сразу текла кровь и бой останавливали. Меня снимали с соревнований, а победу отдавали сопернику. Хоть в раздевалке эти соперники и побаивались меня, но ничего не поделаешь – они оставались победителями. А нос мой был слабым потому, что его перебили дубинкой, когда мы гуляли с сестрой Наташкой в парке. Мы сидели с ней на лавочке и ели мороженое. Вдруг с правой стороны парка появилась компания парней в белых рубашках, а слева – в черных, и завязалась драка. А мы с Наташкой – посередине. Вот там мне и прилетело дубиной в переносицу. Я потерял сознание и развалился на земле, а Наташка забралась под лавку, и ей не досталось.
Все это я рассказал своему новому приятелю Толику, который со временем стал моим лучшим другом и товарищем на всю жизнь. Приятелей-то у меня было много, а вот друзей настоящих до Толика не было. Толик мне рассказал, что он занимается круглый год в спортивном обществе «Локомотив» – всю зиму играет в хоккей, а все лето в футбол, – и тут же пригласил меня в свою команду, сказав, что во время школьных каникул они поедут на сборы, а там дают талоны на доппитание. Когда же я ему сказал, что не умею играть ни в футбол, ни в хоккей, он мне весело ответил: «Фигня! Научишься».
И я научился. К концу зимы уже играл в хоккейной команде «Локомотив» в нападении, вместе с Толиком, который стоял на воротах. Тренер хвалил меня за скорость и точность броска, но случилось непредвиденное. Меня сильно бортанул нападающий команды «Метеор» Зыбарь – и сломал мне три ребра. Я долго валялся в постели, а когда пришел к отцу, у которого бывал регулярно с тех пор, как мама ушла к Борису, он мне сказал:
– Что же делать, Сережа, это спорт. И знаешь что еще? Не иди туда, куда не ведут способности.
На что я ответил отцу удивленно:
– Папа, как же так? Ведь у меня есть способности и все получается, а ты говоришь «куда не ведут способности?»
Отец подумал, улыбнулся и сказал:
– Значит, не иди туда, куда не ведет тебя судьба.
Он дал мне деньги для мамы, которые та все эти годы как бы стеснялась брать, но брала, говоря со вздохом: «Эх, Сережка, хороший у тебя папа. Мне так неловко брать у него деньги, но как же вас вырастить-то без них?» – и грустно улыбалась. Правда, когда появился Байрон, она категорически отказалась от денег, но я тайком клал их в ящик комода, приходя от отца.
Ну, это потом, а когда мы переехали к Нине Васильевне Сусловой, где-то перед Новым годом Байрон как-то пришел с работы навеселе с «красненьким». Погулял с Фифой, и все уселись за стол ужинать. Он открыл «красненькое», налил маме, Нине Васильевне, себе и рассказал, что хозяин, у которого мы снимали дом и сожгли его, приходил сегодня к нему на работу с угощением и благодарил его и нас за то, что дом сожгли, и от денег, положенных за дом, отказался. Оказывается, ему, как погорельцу, выделили отдельную квартиру, и он туда скоро въедет, несмотря на то что у них уже есть квартира, оформленная на жену.
– Я же вам говорил, – объявил Байрон весело, – хоть Пупс-Глупс, но все у нас будет хорошо!
И выпил с аппетитом до дна. И все присутствовавшие за столом видели и понимали, что Байрон радуется не тому, что ему не придется отдавать деньги за сгоревший дом, а тому, что люди получили по справедливости, как погорельцы, квартиру. И тут Нина Васильевна, которая уже открыто называла Владимира Николаевича Байроном, произнесла, с интересом глядя на него:
– Байрон, а ты не мог бы мне дать почитать свои стихи?