– Почему же не дать? По такому случаю можно и дать! – ответил Байрон, поднялся, принес толстую общую тетрадь и положил ее перед Ниной Васильевной со словами: – Только не сейчас читайте, Нина Васильевна, дорогая! Музы не терпят суеты!
Я ушел гулять, а мои родители еще долго сидели за столом, о чем-то разговаривая и допивая «красненькое».
Дня через два я услышал разговор Нины Васильевны и мамы на кухне, Байрон был еще на работе.
– Нелька-мать, а ведь Байрон-то и вправду настоящий поэт! – говорила Нина Васильевна. – Только его никогда у нас в Союзе не напечатают. Больно у него стихи-то чувственные – эротические, что ли. А у нас в стране секса нет – значит, и эротики тоже, значит, и не напечатают никогда.
– Ну и что? – отвечала мама весело. – А ему это не важно. Напечатают, не напечатают… Он ведь скромный и стеснительный. Может, и хорошо, что не напечатают, дорогая Нина Васильевна, не все ведь для славы да для денег пишут.
Как же ошибались тогда и мама, и Нина Васильевна! В начале 90-х, когда у нас в стране появились и секс, и эротика, Байрона будут печатать такими тиражами, какие не снились и Леониду Ильичу Брежневу с его «Малой землей»! Но это потом, а тогда меня очень заинтересовали стихи Байрона. Ну, пусть не сами стихи, а эротика, о которой шепотом говорила Нина Васильевна. Эротика эта стала донимать меня еще с седьмого класса, когда я перестал, как и другие пацаны, дергать девчонок за косички, а пытался, катаясь с горок, ухватить их за буфера, наливающиеся соком, которые чувствовал через любой толщины пальто или шубу. Я подсмотрел, куда мама убрала тетрадь Байрона, и, когда была возможность, стал ее почитывать. Стихи и правда были возбуждающими фантазию, только, по моему мнению, в них было много лишнего и мало конкретики. Особенно меня поразило стихотворение «Белая лилия, красная роза» – настолько оно было чувственное, как говорила Нина Васильевна, и образное, что мне казалось, будто я вижу происходящее как в кино, и меня это сильно волновало. Две обнаженные девушки (одна – блондинка, другая – брюнетка) ласкают одна другую и беседуют, улыбаясь, о чем-то непристойном, но очень волнующем. Это стихотворение так меня озадачило! Интересно, что впоследствии оно стало судьбоносным и как бы пророческим в моей жизни. Это невероятно, но факт! Такая удивительная прозорливость может быть только у настоящего поэта, как я понял позже. Таким настоящим поэтом и был наш Байрон – Владимир Николаевич, мой отчим.
Вскоре моя мама застукала меня читающим его толстую тетрадь и убрала ее куда-то от греха подальше, но, как говорится, осадок остался. И этот осадок крепко подпудрил все мое уже самостоятельное будуще творчество. Но это потом, а тогда я заканчивал восьмой класс.
– Ну, Сережа, что будешь делать-то после восьмого класса? – спросил как-то Байрон, подсев ко мне на диван, когда я смотрел телевизор.
– А что тут думать, Владимир Николаевич, – пойду в девятый, – ответил я, посмотрев на него удивленно.
– Ну и напрасно, – произнес Байрон возвышенно. – Жизнь нужно познавать эмпирически, а не теоретически! На практике познание жизни истинное, а в теории – иллюзорное.
– А зачем ее познавать-то, Владимир Николаевич? Живи и живи себе, – спросил я у Байрона.
– Да как же зачем, Сережа? Да если не знаешь, зачем живешь, – не знаешь своего предназначения. А человек зачем-то ведь приходит на эту землю? Значит, у каждого есть свое предназначение. Думать надо! – опять возвышенно произнес Байрон.
– А я вот не думаю пока, – ответил я нерешительно.
– Ну и напрасно, Сережа. Нужно думать и думать. Нужно действовать! – проговорил уверенно Байрон. – Пошел бы в профессионально-техническое училище, например на электрика. Знаешь, как интересно! Получишь специальность, которая всегда поможет в жизни. Позже можешь и в техникум поступить, а там и до института недалеко, если захочешь.
– А я и после десятого класса могу в институт поступить, если захочу, – ответил я.
– Конечно, поступишь, а вот жизнь не познаешь – просидишь в школе два лишних года и все! Нужно действовать, Сережа, нельзя жизнь терять понапрасну! А вдруг ты потом станешь писателем – о чем писать-то будешь? О девятом и десятом классе твоей школы? Но это же неинтересно. Интересны общечеловеческие проблемы, судьбы. Интересно о жизни, о смысле жизни. А вообще думай сам, Сережа, решай сам, – закончил Байрон, похлопал меня по коленке, встал и пошел, что-то напевая себе под нос.
А я задумался. Впервые в жизни я подумал: а кем я вообще хочу быть, чем бы мне хотелось заниматься?
На следующий день вечером я отправился к отцу и спросил у него:
– Пап, а что мне делать после школы?
Тот улыбнулся и ответил:
– Искать свою дорогу в жизни, Сережа. Искать свое дело, искать себя. Большое счастье – делать то, что тебе нравится, что у тебя получается лучше всего. За что тебя люди уважают и ценят. За что тебе еще и деньги платят. Но самое главное – интерес, увлеченность. Когда тебе интересно, любая, даже самая тяжелая работа тебе в радость.