– Идет, – сказал я вслух своему другу. – А куда эти «чебурашки» нести? Где будем обмывать-то?
– Где-где, в Караганде, – ответил Толик, смеясь. – В пивнухе все обмывают, в «шайбе», и мы туда дернем, как в лавку сходим за бухлом.
– Ну так пошли, – отреагировал я, смеясь.
– Сейчас пойдем, только остальные деньги надо затырить где-то на всякий пожарный, – проговорил Толик уже серьезно и оглянулся. Я тоже оглянулся и спросил:
– Как затырить?
– Каком – как!
Заныкать их надо куда-нибудь или отдать кому – вдруг шмон или облава будет. Тогда плакали наши денежки, а мне мамке надо еще червонец отдать.
Мы стояли с Толиком, не зная, куда нам деньги заныкать. И тут к нам подошел одногруппник Серега Лисицын – Лиса, стало быть.
– Пацаны, идете «степу» обмывать? – спросил он у нас.
– А ты? – переспросил его Толик.
– Иду, только шмотки домой закину, и иду, – ответил Лиса.
– Так ты где-то рядом живешь? – опять спросил Толик.
– Да вон, в доме через дорогу, – ответил Лиса.
– Слушай, Серый, может, ты и наши шмотки дома бросишь, а мы позже заберем? – спросил снова Толик. И подмигнул мне.
– А че, кидайте. Пока мамки дома нет, кипеш не подымет, – ответил Лиса.
И мы пошли за ним. По дороге спрятали оставшиеся деньги в свои портфели, отдали их Лисе и опять закурили, поджидая, когда он вернется. Наше училище находилось в центре рабочего поселка, рядом с клубом «Строитель». Поселок этот был построен заводом тяжелого машиностроения для своих работяг и клуб тоже. А «шайба»-пивнуха располагалась на окраине, рядом с общественной баней. Когда мы зашли в эту пивнуху, то обалдели сразу. Она была забита нашими пэтэушниками, преподами и еще какими-то бичами-духариками. Там было шумно и крепко накурено. Один высокий и тощий старшекурсник с рыжей шевелюрой и беломориной в зубах громко заорал, увидев нас:
– О, спортсмены притопали первую степеху обмывать – не пидоры, значит! А прибористы с первого курса – пидоры! Все пидоры!
Кто-то ему негромко ответил:
– И прибористы с первого курса не пидоры – я их видел в магазине, скоро причалят.
На сдвинутых в центре зала круглых столах стояли открытые «чебурашки» с водкой, кружки пива и тарелки с бутербродами. Всякий, кто хотел, наливал себе, пил и закусывал. Мы поставили свои «чебурашки» на общак и пошли за пивом с бутербродами. Следом явились и прибористы с первого курса. Рыжий радостно заорал, что и прибористы не пидоры, – и началось веселье. Хотя весельем происходящее можно было назвать с большой натяжкой. Пацанва торопливо накачивалась пивом с водкой, жадно курила, быстро пьянела с непривычки и чего-то терла друг с другом. Потом рыжий затеял с кем-то толковище и начал его щемить. А тот – пацан невысокий, но плечистый – давай огрызаться, борзеть, значит. Рыжий скинул на пол свое пальто, вытер о него ноги и произнес, злобно сверкая глазами:
– Ну все, пидор! Ты меня достал, падла позорная, – пошли на улицу махаться, иначе здесь порешу!
Борзый скинул свое пальто на пол, тоже вытер об него ноги, хватанул полстакана водки, запил пивом и произнес:
– Айда, падла наглая, оглобля длинная, поломаю тебя на части, швабра рыжая!
Они с шумом ломанулись наружу, и половина публики, жаждущая хлеба и зрелищ, ринулась за ними. А мы с Толиком не спеша сделали себе ерша, разбавив пиво водкой, и опрокинули содержимое кружек вовнутрь. И все! Больше я ничего не помню. Так, местами помню, что шли мы будто с Толиком куда-то, вроде смеялись, где-то вроде с кем-то говорили, вроде что-то пели и, кажется, еще пили. И темнота наступила кромешная. Очнулся я в вытрезвителе. Сразу сообразил, что именно в вытрезвителе, хотя до этого никогда в нем не был (и, кстати, после тоже). Мне было страшно холодно и меня всего трясло, как в ознобе, когда я болел скарлатиной. Голова трещала по швам от боли. Плохо соображая, я сел и обнаружил, что нахожусь в одних, почему-то мокрых, трусах, на мокрой же простыне и на голой панцирной сетке металлической кровати, привернутой к полу. Я попытался встать, но холодный бетонный пол быстро посоветовал мне усесться обратно на кровать. Оглядевшись, я увидел рядом с собой моего друга Толика, свернувшегося калачиком на соседней койке.
– Толик, Толик, проснись! – стал я звать его, мучаясь от нестерпимой головной боли.
– Толик-алкоголик! Эй ты, не буянь, а то ментов позову! Спи, падла, пока в мойку не отволокли! – прокряхтел какой-то закутанный в простыню с головой предмет. Я и замолчал.
Когда нас с Толиком вытолкали в семь часов утра из вытрезвителя, записав и проверив предварительно все наши данные, на нас было страшно смотреть. Мы с другом попрощались и разошлись. Я приехал домой и, к своему удивлению, обнаружил всех своих домочадцев в каком-то нервном беспокойстве. Я посмотрел на них и спросил нетвердым голосом:
– Владимир Николаевич, а почему вы не на работе?
Тут все вдруг зашумели на него:
– Да, почему вы не на работе, Владимир Николаевич?
А потом уставились на меня и мама тихо спросила:
– Сережа, где ты был? Мы всю ночь тебя искали и не спали! Все больницы объехали.