– Мама, я был в вытрезвителе – мы стипендию обмывали, – ответил я честно с сухой горечью во рту.
Мама улыбнулась и быстро заговорила:
– Ну ты мог бы хоть как-то сообщить, Сереженька, мы так волновались… – потом оборвала себя на полуслове и тихо прошептала: – В вытрезвителе? Боже мой! Да как же это? Сережа, этого не может быть!
– Может, еще как может, Нелька-мать, раз надумали парня в ПТУ отдать! – проговорила Нина Васильевна. И продолжила: – Так, Серега, быстро в ванную, в горячую ванну, потом чай с малиной и в койку. Там, говорят, такие водные процедуры алкашам устраивают, в этих вытрезвителях, что воспаление легких гарантировано! Ты, Байрон, отправляйся на работу, а то прогул поставят. А ты, Нелька-мать, займись детьми, да и поспать бы тебе надо. А я вашего алкаша-пэтэушника буду спасать. Может, тебе «красненького» плеснуть, Сереженька? – спросила меня Нина Васильевна издевательским тоном. Я мотнул головой и отправился в ванную.
Через неделю маму вызвали в райисполком, в комиссию по делам несовершеннолетних. Но она не пошла. Ей было стыдно. Эту комиссию возглавляла одна из участниц клуба любителей зарубежной музыки – Яна Владимировна Лекина, – которая неодобрительно относилась к маминой беспечности по отношению к семье и детям. Поэтому мама попросила, чтобы на комиссию сходил Байрон. Владимир Николаевич вернулся с комиссии в хорошем настроении и с «красненьким». Прямо с порога он заявил, что все эти чинодралы мизинца маминого не стоят и не им ее судить и учить.
– А ты, Сережка, молодец! Рьяно начал жизнь-то познавать – настоящую, непридуманную. А она не любит, когда ее резко познают, поэтому огрызается, сопротивляется. А ты не отступай, Сережка, разгрызи эту косточку истины. Вот тогда и будет из тебя толк, будет о чем написать, когда вырастешь и писателем станешь! То, что напился до поросячьего визга, – это, конечно, плохо. А то, что даже в пьяном виде человеком остался, никого не зарезал, не ограбил, не снасильничал, – это хорошо! Водку-то пить тоже надо умеючи, ее с нахрапа не возьмешь, не победишь! Я правильно говорю, Нина Васильевна? – обратился Байрон к Сусловой.
Та посмотрела на него задумчиво, кивнула и произнесла:
– Да уж! Как же наш Пупс-Глупс! – И ушла к себе. Обиделась.
Байрон никому не сказал, что мне был назначен за вытрезвитель еще и штраф в пятнадцать рублей, который он оплатил. Об этом я узнал от Толика на следующий день после комиссии.
– Мамка пришла в ярости с этой дурацкой комиссии! Хотела меня выпороть ремнем, да я у нее ремень отобрал. Тогда она сказала, что, мол, если пороть себя не даешь – сильно взрослый стал, – то сам и плати штраф этот, бери где хочешь эти пятнадцать рублей и плати. Ну, я и отдал ей еще пять рублей, ведь десять я уже отдал, – рассказал мне Толик на переменке, когда курили.
Мои десять рублей, которые я принес, мама не взяла, сказав, что сейчас денег хватает:
– А ты купил бы себе на зиму, Сереженька, шарфик или перчаточки. Там ведь у вас не школа – все, наверное, в перчаточках ходят, а не в варежках?
Я и хотел купить, да не мог найти. А когда мне Толик рассказал про штраф, пришел вечером домой и отдал втихаря Байрону пятнадцать рублей. Он посмотрел на меня внимательно и сказал:
– Ладно, возьму, а тебе зачтется.
– Что зачтется? – переспросил я.
– Дело хорошее – зачтется в хорошие дела. Сделал плохое – зачтется в плохие. А потом посмотрят, сравнят и увидят, кто ты, – ответил Байрон.
До сих пор не могу понять, кем был Байрон: пророком, прорицателем или гипнотизером? Он предвидел, что я буду писать эту книгу, или гипнотизировал меня, чтобы я написал ее? Одно ясно: наш Пупс не такой уж и Глупс! Ну, по крайней мере, в философском смысле этого определения.
Ладно, вернемся в профтехобразование. В училище нас с Толиком и других пацанов, которые побывали в вытрезвителе, тоже пропесочили на педсовете для порядка, а с нами и Серегу Лисицына, который после пивнухи ворвался в клуб «Строитель» на конкурс художественной самодеятельности и устроил там дебош, обозвав всех колхозниками, не разбирающимися в настоящем искусстве. На что мастер по производственной практике Василий Спиридонович, сам участник самодеятельности, поднялся и грозно произнес:
– Ты, Лиса, это… пить-то пей, да дело разумей! – А когда головы всех участников педсовета повернулись в его сторону, оговорился: – В общем, надо вам, пацаны, учиться, учиться и еще раз учиться, как говорил великий Ленин. – И уселся на свое место.
Нас всех, провинившихся, лишили стипендии за следующий месяц, чем мы были страшно расстроены. Мы и не предполагали, что нас могут так жестоко наказать – лишить «степы»! После педсовета все – и преподы, и учащиеся, – пошли перекурить на свежий воздух. И Серега Лиса, естественно, тоже. Я вдруг вспомнил, что видел у него дома гитару и такой же, как у меня, магнитофон «Маяк». И от нечего делать спросил у Лисы:
– Серый, а кто у вас дома на гитаре-то играет?
Лиса ответил:
– Я играю, а что?
– Да так, вспомнил, что видал у тебя гитару, – промолвил я, затягиваясь сигаретой «Шипка».