После школьной елочки нам предстояло серьезное испытание более старшей, а значит, и более взыскательной аудиторией на новогодних балах в клубе «Строитель». Последние трое суток мы почти не спали, и портвешок Дятла, нашего ударника, нас очень даже подбадривал. В день первого бала мы репетировали в «Строителе» с самого утра и крепко переживали, что никто не придет вечером на нас, да еще за деньги. Только два человека не волновались и были внешне спокойны – это Палыч и Яков Михайлович. Первый был по своей природе не нервный, а второй был сильно занят. Он достал свой саксофон, на котором, по словам сына, играл виртуозно, и пытался как-то вписаться в звучание нашей группы, но никак не вписывался. В конце концов он бросил это занятие и ушел заниматься билетами и кассой, а за час до выступления сообщил нам, что продано уже где-то примерно триста билетов. И это привело нас в такой же ступор, в котором постоянно находился наш Палыч-Тормоз.
– Сколько продано билетов, Яков Михалыч? – спросил я неуверенно и меланхолично-медленно.
– Приблизительно триста, по пятьдесят копеек за штуку. Итого – приблизительно сто пятьдесят рэ. Девяносто ваши, шестьдесят мои. Ну, не мои, конечно, – поправился Яков Михайлович, – а вверенного мне учреждения культуры. Составим приходный ордер, как положено, оприходуем и приложим к деньгам все необходимые документы.
– Это что же получается? На человека по восемнадцать рублей, что ли? – услышал я взволнованный голос моего друга Толика. Он же и добавил: – Ни фига себе заявочки!
«Заявочки» и правда были очень серьезные. Нам и не снились такие деньги за одно-то выступление! И тут уж все заволновались по-настоящему, даже Палыч.
– Как бы не освистали нас за наш грабеж да морду не набили! – проговорил он излишне эмоционально для него.
Перед выходом на сцену мы опорожнили для смелости 0,7 литра портвейна, вышли и вдарили на полной громкости по «пьянству и разгильдяйству» своим исполнительским мастерством – в крутых вельветовых разноцветных брючках, в цветастых рубашках, завязанных на пузах, и в потрясных шузах на платформе. При первых же звуках гитары Лисы народ взвыл, как военная сирена, и принялся дергаться в такт музыке, причем все, примерно триста человек, одновременно что-то кричали, смеялись, свистели, визжали и топали. Это был фурор, а скорее какой-то массовый психоз стосковавшейся по свободе молодежи! По свободе во всех ее проявлениях. Такая неистовая дикость сначала напугала меня, а потом вовлекла в себя, завела, и мне стало так кайфово от того, что я здесь делаю, как совсем недавно было кайфово с Таней в подвале!
«Бал» получился веселым. Мы отыграли четыре отделения по старой схеме, и народ остался доволен. На следующий день перед Домом культуры «Строитель» установили большую елку, и рабочие с завода украсили ее большими игрушками, шарами, электрогирляндами и огромной красной звездой на макушке. Когда мы с Толиком приехали на репетицию на трамвае, то при виде елки праздничного настроения у нас добавилось. А когда я спросил у директора Якова Михайловича, почему елку не поставили в зале, он ответил:
– Пожарные запретили. Вдруг короткое замыкание? Пожар. Жертвы. Суд. Тюрьма. А мне это надо?
Вечером, по словам того же директора, купили билеты примерно четыреста человек. «Видимо, у них тоже настроения от елочки прибавилось, вот и пришли», – подумал я.
Пришли и Таня с Любой. Купили билеты из гордости и прошли, хотя мы с Толиком могли провести их и бесплатно – имели право. В перерыве они зашли к нам в оркестровку, нарядные и красивые. Таня с нескрываемой обидой в голосе спросила меня:
– Что-то ты, пианист, пропал куда-то! Поматросил и бросил?
– Вовсе нет, Таня, не бросил. Просто у нас репетиции сплошные, даже по ночам. Некогда совсем, – ответил я, как бы извиняясь.
– Некогда, значит? Репетиции? Смотри не зарепетируйся – из-под носа уведут, локоточки кусать будешь! – проговорила Таня. Посмотрела на подругу и скомандовала: – Айда, Любаха, в буфет прошвырнемся.
И они ушли. Толик удивленно посмотрел на меня и спросил:
– Ты че, Серега, поругался со своей, что ли?
– Да нет. Не знаю, чего она так занозится, – ответил я, не понимая, что происходит.
После танцев «моя» Таня демонстративно отчалила с каким-то фраером под ручку. А Любаху отправился провожать мой друг Толик. Мне было чуть-чуть обидно, но не очень. Странно, но мне не особо хотелось с ней и близости, еще недавно такой желанной.
На следующий день, тридцать первого декабря, неутомимый затейник Яков Михайлович пригласил на наш бал Деда Мороза и Снегурочку – тех же самых актеров драмтеатра, которые были в школе. Он – очень статный и басовитый, а она – красивая и тоже голосистая. Народу, по информации директора, пришло еще больше – приблизительно человек пятьсот! Это было невероятно, но с фактами в виде билетов не поспоришь. Оказывается, в поселке все хвалили нашу группу «Светофоры» – слух о нас докатился и до города, из которого народ компаниями повалил к нам на трамваях проверить, правда ли это. Отпад или все же отстой?