Так я оказался южнее Тикси на двести километров, на удивительно красивой, чистой и полноводной реке Оленёк. Никаких песен писать я и не собирался тогда, а ляпнул об этом майору Рыжему с расстройства. Мне просто было до того тошно на душе, так тоскливо и одиноко, что хотелось куда-то убежать и спрятаться от всего. Позже я узнал, что от себя не спрячешься и не убежишь, а тогда я на это надеялся…
Вертолет унес счастливого дембеля, который передал мне свои служебные обязанности и рыболовные снасти, а я остался на левом, высоком берегу Оленькá, поросшем редкой лиственницей посреди бескрайней заполярной тундры.
Начальником метеостанции была уже сильно пожилая женщина «из бывших» – Мария Ноевна Крылова. Ее когда-то репрессировали и этапировали в якутские лагеря, а позже амнистировали за отсутствием состава преступления, но возвращаться ей было некуда – вот и доживала свой век на Оленькé. Я у нее стал единственным подчиненным и помощником во всех делах. Недели две я пребывал в растерянности от таких могучих просторов и глухомани, в которую попал, а позже притерся, обвыкся и как-то успокоился. Выполнял, что скажет Мария Ноевна, ходил на рыбалку, на охоту с табельным карабином за добычей, за грибами. Заготавливал дрова на зиму и все такое. Через месяц вспомнил о песнях, которые обещал майору Рыжему написать, и крепко призадумался. Ведь песни я никогда не писал и даже не пробовал. Получалось, что я всех надул. «А почему бы не попробовать? – подумал я. – Ведь не боги горшки обжигают».
Сочинил веселую мелодию под аккомпанемент старой расстроенной гитары, болтавшейся на стене, и принялся мучить текст, да так увлекся, что забыл даже про любимую рыбалку.
Моя первая песня была адресована, естественно, Дальней авиации и нашей авиабазе в Тикси. За несколько дней написал вариантов десять текста, но все они мне не нравились. В конечном итоге плюнул на это, оставив безразлично последний вариант типа: «Нам в Дальней авиации всем выпало служить. Готовы мы за Родину и головы сложить. На вечной мерзлоте стоит родной авиаполк. Отцов традиции хранит на Тикси и в службе знает толк» и т. ид., и т. ип. Вроде патриотично – как любят, бодренько – в темпе марша, а дальше – «нравится, не нравится – спи, моя красавица». Обещал написать – написал, а уж как вышло, так вышло!
Бросил эту патриотическую лабуду и решил попробовать написать то, о чем хочется. И вот тут меня ВСТАВИЛО по-настоящему. Я не замечал ни дня ни ночи (правда, ночи и не было – был полярный день). Для меня будто остановилось время, не существовало пространства и ничего вокруг. Я оказался внутри неведомой ранее, другой действительности. Я слышал голоса героев своих песен, разговаривал с ними. Я ощущал их запах и энергию, исходившую от них, видел все происходившее с ними реально. Я никогда ранее не бывал в таком состоянии экстаза, в состоянии отрешенности и вместе с тем – такой ясности мысли. Поначалу даже испугался этого состояния, но уже скоро не мог без него обходиться.
За два месяца я написал больше двадцати песен, постоянно возвращаясь к отлежавшимся текстам и редактируя их. Взявшись ради прикола за это дело (ведь мне всегда казалось, что музыку и стихи к ней пишут небожители, спустившиеся на Землю, и только им может быть подвластно перо, из-под которого выходит что-то стоящее, а остальные смертные – лишь бумагомаратели), я вдруг почувствовал, что это перо немного подвластно и мне. Это открытие вызвало во мне сильнейшее потрясение.
Когда за мной прилетел вертолет МИ-8 со сменщиком, я уже был совершенно другим человеком.
– Ничего себе, Сергей! И ты это все написал сейчас, там, на Оленькé? – спросил меня тихо Сергей Николаевич Рыжий после того, как я почти два часа пел свои песни в его кабинете.
– Да, товарищ майор, – ответил я и добавил: – А там больше никого и не было, кроме Марии Ноевны.
Тогда Богдан-Фантомас поднялся, подошел ко мне, молча пожал руку и ушел к себе в каптерку. А Ник – почтальон-барабанщик – так и остался сидеть на стуле, удивленно глядя на меня. Коля Якут был на работе и не присутствовал на прослушивании.
Повисла неловкая пауза, и майор Рыжий как-то неуверенно спросил:
– А где же песня про нашу авиабазу?
Я как-то по запарке ее и не спел. Тут же, исправившись, бойко отбазлал и ее.
– Да это же не просто песня про наш авиаполк в Тикси! – закричал товарищ майор. – Это же гимн Дальней авиации всего Советского Союза! – Он вскочил из-за стола и стал сильно трясти мою руку. – С этого гимна мы начнем репетиции! – торжественно заявил Рыжий.
А когда мы шли с Ником-почтальоном в казарму, он вдруг неторопливо заговорил:
– Это у тебя от стресса, Серега, от потрясения то, что ты песни-то стал писать. А песни клевые, замечательные песни! Такие свежие, стильные, я бы даже сказал, фирменные, не совковые. Умные песни получились, самобытные, за исключением туфты о Дальней авиации.