Я остановился и посмотрел на него. Он тоже остановился, посмотрел на меня, и мы закурили. Дело в том, что я очень ждал оценки своих первых песен, причем необязательно положительной. Просто мне необходим был отзыв о них, взгляд на них со стороны, реакция людей, ну и хоть какое-то обсуждение моих творений. А никто из слышавших песни в кабинете, похоже, и не собирался их обсуждать.
– Да эту я просто так написал – обещал отцам-командирам, – ответил я весело. И продолжил: – Я там еще много чего понаписал да бросил – не понравилось.
– А я вот от своего стресса, когда меня девушка бросила на втором курсе, стал так медленно говорить. И в духовой оркестр пошел всем назло, хоть все смеялись. И в армию вот сам напросился. Взял академ в университете и пришел в военкомат, а там и офицеры смеялись надо мной и говорили, что в Советской армии нет рода войск для таких умных дураков, как я. Вот и послали меня в Тикси – сюда, на краешек земли, – закончил свою грустную историю своим грустным голосом Ник.
Я очень сожалел, что не услышал больше обсуждения своих песен, но был немало удивлен сказанному.
– Так ты че, в университете учился? – спросил я с любопытством.
– Да, учился, на физмате. Я и школу с золотой медалью окончил, – равнодушно и не спеша ответил мне Никита.
– Ни фига себе! – произнес я, как обычно говорил мой друг Толик на гражданке. – Ну и как там учатся, как туда поступают?
– Обыкновенно учатся, обыкновенно поступают. Сдают документы, пишут заявление, а потом вступительные экзамены, но я их не сдавал. Прошел собеседование у преподавателей по математике, а после – по физике, меня и приняли, – ответил наш почтальон-барабанщик из похоронного оркестра.
– Так ты вундеркинд, что ли? – совсем уже удивленно спросил я.
– Ну вроде того, – ответил мне Ник. – У нас в универе нас таких три человека. Мама, когда я решил идти в армию, расстроилась, а папа – так наоборот, обрадовался. «Сходи, – сказал, – сынок, послужи – может, голову поправишь».
После этого разговора мы с Ником как-то сильнее сблизились и подружились.
Началась моя последняя, как я думал тогда, полярная ночь. В отпуск лететь я все-таки отказался. Занимался на инструменте, писал песни, репетировал новый репертуар к предстоящим праздникам, в том числе и несколько своих песен, которые принимались публикой похуже известных. Писал письма домой, много читал в библиотеке при нашем Доме офицеров и с удовольствием колотил в спортзале по груше.
Все когда-то кончается – и даже полярная ночь, и служба Родине. Одиннадцатого мая я дембельнулся и полетел домой через город Энгельс – там у Дальней авиации была центральная база.
Мама чуть-чуть постарела, но стала еще добрее. Байрон покрылся благородной сединой. Наташка стала совсем невестой. Вика сильно подросла и меня не узнала. Нина Васильевна стала еще вальяжней, а Фифа умерла. Мне все были рады, и я им тоже. Все было, в принципе, ничего, кроме одного. Не было Прали с Маришкой, и никто ничего не знал о них. Правда, чуть позже выяснилось, что некоторые о них все-таки знали. А пока остались лишь воспоминания да детская кроватка с коляской.
Мама, видимо, догадалась о моих мыслях, подошла и проговорила:
– Как же ты у меня вырос-то, Сереженька! Возмужал, вытянулся – тебе, наверное, и одежда теперь мала будет доармейская? Все устроится, сынок, все будет хорошо.
Я вспомнил про свой джинсовый костюм, достал его и тут же переоделся. Он и правда стал немного тесноват в плечах и малость коротковат, но зато совсем не вышел из моды!
Мы все посидели часа полтора за накрытым столом, что-то повспоминали, пообщались, и я поехал к Толику, который дембельнулся раньше. Он стал просто богатырем! Видимо, потому, что два года служил в спортроте и два лета играл в футбол, а две зимы – в хоккей. В общем, постоянно тренировался.
Мы взяли пару флаконов портвешка и поехали в ПТУ – к Палычу. По дороге заскочили к Лисе с Дятлом и пошли в училище. Нас там уже никто не узнавал и даже не помнил. Прозвенел звонок, и из нашего класса физики вывалилась шумная толпа малолетних обормотов-пэтэушников безголовых. Мы по-хозяйски растолкали всех и вошли в класс Палыча. Он сидел за своим столом, как всегда, в расслабухе. Увидел нас и неторопливо произнес:
– Ну, вот и «Светофоры» засверкали! Привет дембелям и закосившим от армии!
Мы закрыли класс на стул – «избушку на клюшку», – нашли стаканы, разлили портвешок и долбанули за встречу. А потом, весело болтая, направились в клуб «Строитель» – к Якову Михайловичу. Директор Дома культуры встретил нас радушно и выкатил на стол бутылочку любимого армянского коньяка «Арарат» с тремя звездочками.