Мой друг Толик по-прежнему зимой гонял шайбу, а летом играл в футбол, и ему было пофиг, распадется наша группа или нет.
И наша рок-группа «Светофор» развалилась. Все когда-то кончается. В свое время мы сменили на эстрадных подмостках постаревших джазменов – теперь пришло и наше время уходить. Мы сильно выросли из наших замечательных вельветовых штанишек. Итак, время танцевальных вечеров под оркестр закончилось и началось время дискотек и безденежья для меня и моего друга Толика.
И тут случилось ужасное, будто гром прогремел среди ясного дня: Толик умер. Умер неожиданно, прямо на тренировке. Абсолютно здоровый парень, который не болел ни разу в жизни, даже простудным заболеванием, вдруг умер. Диагноз врачей – гипертрофия миокарда, в простонародье эта болезнь называется «бычье сердце». Его неутомимая натура заставляла сердце работать на пределе – оно и работало, да выросло сильно и лопнуло, не выдержав нагрузок.
Прощались с Толиком в нашем клубе «Строитель». На прощание пришли все наши «светофоры», обе его команды, в которых он играл, – и футбольная, и хоккейная. И вся наша группа из ПТУ № 19, и все посетители наших танцевальных вечеров, и весь рабочий поселок. Яков Михайлович произнес прощальную речь, и Спиридоныч хотел что-то сказать, да не смог. Палыч, я, Лиса и Дятел отстояли скорбно в почетном карауле у гроба, рядом с которым одиноко сидели две женщины в черном – мама Толика Вера Власовна и Любаша в положении. Похоронили мы Толика под звуки духового оркестра, и я будто осиротел. Мне никогда до этого не приходилось задумываться о роли друга в моей простой жизни. А эта роль оказалась столь огромной, столь важной и столь необходимой, что мне даже сейчас очень тяжело писать эти строки. С годами я только утвердился в этой мысли и думаю, что встретить настоящего, верного, преданного друга на жизненном пути очень трудно, как и настоящую любовь. И то и другое – большая редкость на Земле, как и большое счастье.
Через неделю после похорон я вышел на работу в клуб «Строитель». Яков Михайлович, мой старый-новый шеф, положил мне оклад согласно штатному расписанию – в семьдесят три рубля шестьдесят копеек. Ровно в два раза меньше, чем я получал, играя на танцах, но почти в два раза больше стипендии, которую мне платили в нашем замечательном Институте «культуры и отдыха».
До осени я от нечего делать понемногу писал песни и брякал на пианино в клубе. Осенью меня как-то вызвал директор Яков Михайлович и сказал:
– Слушай, Серега, ко мне тут какая-то банда обормотов приходила. Говорят, что они супер, но по прикиду – полные обормоты. Ты бы послушал их вечером.
– Хорошо, – ответил я и стал поджидать банду.
Обормоты пришли ровно в семь. Все с длинными, давно не мытыми и не видавшими расчески волосами. Прикид их был столь вызывающе непотребным, что я подумал: «Да как они по нашему городу-то ходят без охраны?» Двое длинных парней держали в руках гитары, завернутые в клеенку, а третий, маленький, держал под мышкой барабанные палочки.
– Привет, – сказал первый длинный, судя по всему, лидер. – А мы тебя знаем. Ты клавишник из «Светофора», полный отстой! – Он сказал это как-то очень брезгливо и неподдельно нагло.
– А я вот вас не знаю, – ответил я на удивление спокойно.
– Я Фикс, – произнес первый длинный. Тут же за ним представился второй длинный:
– А я Шланг. – И заржал.
Третий, маленький, вынырнул из-за них и весело провозгласил:
– А я Хряк, барабанщик.
– А я… – хотел было представиться я, но меня перебил Фикс:
– А ты – чувак из отстойной команды «Светофор» – клавишник. Пошли лабать, хватит болтать!
Я посмотрел на него и подумал: «Да, это уже не веселые, добрые, улыбчивые, тихие хиппи, на которых мы стремились походить. Это уже просто настоящие панки, отрицающие все, хоть и не очень настоящие». Улыбнулся и произнес вслух:
– Ну, пойдем лабать, коль не шутишь, а умеешь. Хватит болтать.
Они врубили гитары – кстати, неплохие – в клубный аппарат. Малость подстроились. Проверили микрофоны: «Раз, раз, раз». Хряк погремел на ударной установке, уставился на Фикса, и тот сказал: «Погнали». Хряк дал счет, и «банда обормотов» на полной громкости завопила самопальный панк-рок – что-то в стиле Тома Уэйтса, только Фикс гундел писклявым голосом.
В зал вбежал испуганный Яков Михайлович, постоял растерянно с минуту, махнул рукой и ушел, закрыв дверь.