Пытка продолжалась примерно час. Сначала они хайлали какие-то несуразные тексты на русском языке, потом перешли на английский, что меня несколько удивило. С первого такта было понятно, что этой «банде» никогда не играть на танцах, но меня уж сильно удивило, с каким огнем в глазах, с какой уверенностью и самоотдачей они играют свою лабуду. «Может, я чего-то не понимаю? Может, надо как-то по-другому слушать эту фигню, вникнуть в нее?» – подумалось мне, и я стал пытаться вникнуть. Но из этого ничего не получилось. Они как будто издевались надо мной, над Яковом Михайловичем и над всеми окружающими! Они отрицали все мое понимание оркестра, его звучания. Они отрицали само представление о музыке. Они отрицали красоту музыки. Они отрицали культуру. Для них все было лицемерием и фальшью, пошлостью и мерзостью. Они принимали только свою, новую культуру, новую правду, мораль, эстетику – истину бунта! Их бунт – это протест против всего закостенелого, застойного, мертвого! Они хотят жить так, как им хочется, как они считают нужным. «Они хотят быть СВОБОДНЫМИ!» – вдруг пришло мне в голову.
Я видел, что Фикс неплохо владеет гитарой. Было понятно, что он близко знаком с манерой игры Джимми Хендрикса и других потрясных гитаристов всего мира. Но он умышленно коверкал все их представления о музыке – играл нелогично, безалаберно, некрасиво, нестандартно! Я видел, как самозабвенно, яростно дубасит по барабанам Хряк. Он играл так смело, как наш Дятел не играл даже после армянского коньяка своего отца. Один только Шланг стоял в неестественно отстегнутой позе, задрав голову вверх, и ржал. И ему было все пофиг, как моему другу Толику: что в футбол играть, что в хоккей, что на бас-гитаре – лишь бы тусоваться, лишь бы кайфовать, лишь бы радоваться жизни, молодости, всему – лишь бы перло!
Я оторвался от этих своих мыслей, лишь когда этот грохот, этот шквал звуков, этот обжигающий сплав неомузыки неожиданно смолк. Сидел в зале и молчал.
Вдруг микрофон усилил голос Фикса:
– Ну, чувак, че скажешь-то?
Мне нечего было сказать им, этим молодым бунтарям, этой «банде обормотов», – и я молчал.
– Ты чего там, слезу пустил, что ли, чувак? Че молчишь? – снова раздался голос Фикса.
– Да, всплакнул немного, – ответил я. – По поводу того, что вам не играть у нас на танцах.
– Валим отседова, чуваки! И тут одно верзо, как везде! – проговорил Фикс и стал заворачивать свою гитару в клеенку. Басист Шланг принялся весело делать то же самое.
– А знаете что? Приходите завтра поиграть еще, часов в восемь-девять вечера. Гитары можете оставить, чтоб не таскать, – неожиданно для себя произнес я.
– Ага, щас! – ответил мне Шланг и показал средний палец.
– А чего? Можно и полабать. Куда нести гитары? – несколько растерянно произнес в микрофон Фикс.
– Идите за мной, – сказал я и повел «банду» к нам в оркестровку. Они положили инструменты и пошли на выход. А я отправился к Якову Михайловичу и уже в последний момент спросил уходящего Хряка:
– А вы случайно не из нашего ПТУ № 19 нарисовались?
– Нет, – ответил весело Хряк. – Мы из универа, с иняза, чувак.
Я был опять удивлен, и, надо сказать, сильнее прежнего. Пришел к директору, а он мне задает тот же вопрос, что и Фикс.
– Ну что скажешь, чувак? – спросил Яков Михайлович.
– А что тут скажешь? Не годятся они на танцы, Яков Михалыч. Но я бы с ними поэкспериментировал, если разрешите. Нам ведь надо культурно-массовой работой заниматься? – отшутился я.
– Мне надо сотрудников кормить, чтоб не разбежались кто куда от наших зарплат сказочных. Можешь экспериментировать с кем угодно, Серега, но чтобы через месяц у меня была эта долбаная дискотека! Чтобы плясуны были и желательно – побольше! Ты меня услышал, Бугор? – снова спросил меня директор клуба.
– Услышал, Яков Михалыч, – ответил я, попрощался и ушел в глубоком раздумье.
«С дискотекой – говно вопрос, – подумал я. – Заеду к Юре Серебрякову, известному меломану нашего города. Он все устроит – и народ потянется в „Строитель“ на модную музычку и на новую затею».
А вот что мне было делать с «бандой обормотов», я совершенно не знал. И зачем я вообще с ними связывался, тоже не знал тогда. Но эта встреча оказалась столь же мистической и необходимой для меня, как и встреча с девушкой Надей, благодаря которой я получил четверку за сочинение и высшее образование.
На следующий день «обормоты» появились ровно в восемь ноль-ноль, взяли свои гитары и принялись, как говорил Высоцкий, рвать струны и душу мне, одиноко сидящему в зале. После трех-четырех шедевров «банды» я поднялся на сцену и спросил:
– А как бы вы смогли сыграть вот это?
Взял гитару у Фикса, которую он отдал с большой неохотой, и спел им пару-тройку своих песен.
Молчание. Я спел еще. Опять молчание. И вдруг Фикс, не вставая со стульчика для клавишных, произнес тихо:
– Чувак, ты че, сам написал эти вещи?
– Да, – ответил я.
– А хрен ли вы не играли их на своих танцульках? – опять спросил он.
– Мы пробовали, но они как-то не прохиляли, – ответил я.
– А тексты у кого сдернул? – снова спросил Фикс уже каким-то другим голосом.