– Так вот, товарищ подполковник, дорогой мой Ринат Ахметович, Шалико предъявил твоему музыканту мокруху. Кровником своим выставил. Будто тот грохнул его троюродную сестренку из ревности и по понятиям должен ответить. А еще Шалико объявил твоего певца пидором, со всеми вытекающими, – так что он не жилец у меня. Нагонять его срочно надо, – закончил свою негромкую речь Ефим Александрович и принялся разбирать цыпленка табака дальше.
А Хабибулин уставился на начальника тюрьмы своими карими глазами. Потом замолчал и произнес:
– Товарищ полковник! Завтра же с утра я пришлю к вам Калинкина с отказами от всех претензий и с закрытием дела по примирению сторон. Пусть валит этот Сергей куда подальше! А что, правда, он грохнул сеструху этого Шалико? – спросил вдруг Хабибулин неожиданно для себя полковника Хорошилова.
– Да фуфло все это. Нет у Шалико никакой сеструхи и братьев нет. Сирота он. Из детского дома он, из-под Тбилиси, выпорхнул, – ответил начальник тюрьмы, вытирая крахмальной салфеткой рот и руки.
На следующий день после завтрака хату разморозили, и дубак выдернул меня на коридор с вещами, что означает: камеру открыли, и конвоир меня вызвал на выход с вещами, со всем моим личным имуществом. Я стал собирать вещи в пакет и скручивать матрас с бельем, подушкой и одеялом. Облом наклонился ко мне, будто помогая, и тихо произнес:
– Помни, что я тебе сказал, Серега. На Майском в пивнухе всегда помогут. Связь со мной через Смятого. Рад был повидаться, Бугор. Надеюсь, что где-то еще свидимся, – Земля-то круглая. Не суетись и не ссы никого – пусть тебя боятся. Ты правильный пацан, с хребтом и с духом. Фарта тебе и прухи, Серый! – закончил Облом и пожал мне руку.
Кеня, Витек, Телега и другие пацаны тоже попрощались со мной за руку, и я вышел из камеры № 47 с матрасом под мышкой и с тяжелым сердцем.
В помещении для допросов меня ожидал капитан Калинкин в прекрасном расположении духа:
– Ну вот, и залога не понадобилось, – заговорил следователь, увидев меня на пороге. – У нас ведь люди сознательные, сострадательные, замечательные люди у нас! Как узнали, что тебя по-настоящему в тюрьму посадили, – так и пришли к начальнику отделения, к товарищу подполковнику Хабибулину, отзывать свои жалобы. Так и заявили: мол, похулиганил маленько наш знаменитый земляк, подебоширил – так с кем не бывает под этим делом? И Франческа Романовна решила отозвать свой иск на алименты. Говорит, если, мол, совесть у него есть – у тебя, значит, – то и без генетической экспертизы поможет. Вот такие люди у нас прекрасные! Сейчас выполним по закону процессуальные процедуры, и свободен как Африка! Повезло тебе: любят у нас музыкантов!
Через час следователь Калинкин вывел меня из тюрьмы – не как конвоир, а как сопровождающий. Посмотрел чересчур довольным взглядом и спросил:
– Ну, говори адрес – куда тебя доставить? Подполковник приказал доставить тебя по адресу и доложить.
– Улица Ленина, тридцать пять, квартира тринадцать, – проговорил я задумчиво, не глядя на следака, первое, что взбрело в голову.
– Слушаюсь, товарищ музыкант! – отозвался Калинкин и направился к одиноко стоявшему у КПП «москвичу». Я последовал за ним, незаметно осматриваясь по сторонам. Уселся вслед за водителем на заднее сиденье справа, и автомобиль, зарычав, поехал. На первом же светофоре, где мы вынужденно остановились, я, не попрощавшись, быстро выскочил из машины и затерялся в людском потоке. Где-то час с интересом кружил по родному городу на общественном транспорте и, наконец, направился на Майский, где когда-то учился в ПТУ, играл со «Светофорами» на танцах, а позже работал методистом в клубе «Строитель» у Якова Михайловича, дай ему бог здоровья.
Когда подъехал на трамвае прямо к клубу, испытал жуткое желание зайти туда, но вместо этого спокойно направился в пивнуху, стоявшую на окраине поселка рядом с баней. Так как клуб давно не работал, людей с Майского переселили в другой поселок – с высотными домами, – а здесь осталось лишь мелкое производство.