Кеня зажег спичку, и Облом углубился в чтение. Дважды перечитал маляву и замер с озадаченным видом. Кеня ожидающе смотрел на Облома. Не выдержал и спросил:
– Ну, че там?
– Да шняга какая-то, – ответил Облом. И, закурив, продолжил, глядя на Кеню: – Ты не в курсе, наш дубак завтра на коридоре?
– Вроде да, а че такое? – тревожно спросил Кеня, сверкнув глазами.
– Надо будет ему втихаря эту маляву слить. Пусть хозяину настучит требования братвы, – хмуро проговорил Облом.
На самом деле никаких требований братвы к хозяину не было, а было требование к честной братве от вора в законе Шалико. В маляве было сказано, что Шалико объявил кровником Сергея, который убил Василису, сестру Шалико, из ревности и должен ответить за это по понятиям жизнью. Кровную месть вора может совершить любой честный бродяга, так как сам Шалико не может отомстить, но благодарность его всем известна. Это грев до конца срока, покровительство в зонах и деньги на воле, если выйдет. Еще Шалико объявил Сергея пидором, а это означало не просто смерть, а позорную, мучительную, зверскую смерть в ближайшее время, сразу после того, как Облом обнародует эту маляву и отправит копии во все концы. И именно это он обязан был сделать.
Облом посмотрел на свернувшегося калачиком спящего напротив Сергея и подумал:
«Спи, Серега, спи. Днем клопы не так жрут. Что-то все крови твоей хотят. Да хрен получат!»
Я проснулся с чувством ужаса и жуткой тоски, которая вселилась в меня еще вчера, вскоре после разговора с мамой. Эта тоска очутилась и в тревожных снах, которые я видел. Будто я, еще совсем маленький, играю с котенком в мастерской художника дяди Бориса, отца сестры Наташки. Он рисует портреты мамы, а они не получаются. Борис гневно бросает их на пол, а мама смеется и хвалит портреты, и Бориса хвалит – говорит, что он очень талантливый, – обращаясь ко мне:
– Ведь правда, Сереженька? Дядя Боря очень талантливый художник? Ну скажи, сынок!
А мне почему-то страшно. Может быть, оттого, что мастерская находится в темном, сводчатом подвале, очень похожем на тюрьму, в которой я сейчас.
И вдруг мы уже у мамы в библиотеке. Я лежу с Наташкой на полу и рисую ей на листе ватмана большой корабль-парусник, как в книжке Александра Грина «Алые паруса», а Сергей Иванович играет маме на пианино какую-то сонату. «Наверное, „Лунную“», – думаю я. А мама опять смеется и восторженно говорит:
– Как вы замечательно играете, Сергей Иванович! Большому кораблю – большое плавание! Вы должны ехать в Москву! Вас ждет грандиозный успех!
И Сергей Иванович уехал, а мама заплакала, и мы с Наташкой успокоили ее и она улыбнулась.
И тут в библиотеку пришел Владимир Николаевич – Байрон – и стал нам читать толстую книгу по астрономии. Мы с Наташкой переглядываемся, ничего не понимая, а мама рассмеялась и сказала:
– Какой же вы умный, Владимир Николаевич Байрон! И кто же вас это по-английски научил?
А Байрон, в рабочей спецовке, отвечает:
– Я сам научился, Неля Ивановна, и вас научу, и Сережку с Наташей тоже. И мы сейчас с вами поедем за город. Я ведь и дом для вас снял. Будем жить-поживать и добра наживать.
И мы все поехали в свой дом на грузовой машине, в кузове, но когда подъехали, дом уже сгорел, и мы поехали обратно в мамину библиотеку, в которую люди стали приносить нам игрушки и разные вещи, а одна бабушка принесла большой колючий фикус – о него мы с Наташкой укололись еще, когда поливали.
И тут прибежала Нина Васильевна Суслова, у которой мы уже жили, немного смотрели цветной телевизор и играли с собачкой. Нина Васильевна сказала маме:
– Нелька-мать, а ну-ка, быстро собирайтесь – и ко мне! Ишь чего надумали – в библиотеке жить!
И тут же уже мама говорит нам с Пралей на Майском в двух маленьких комнатушках с покатыми полами:
– А ну-ка, быстро собирайтесь и поехали к Нине Васильевне! Ишь чего надумали – в холодных помещениях с ребенком жить!
И мы с Пралей, счастливые, поехали в большую комнату с телевизором в квартире Нины Васильевны и разместились там на раскладном диване. А когда неожиданно родилась Маришка, Толик Аксенов с Любашей нам подарили детскую кроватку. Мама улыбнулась Толику и произнесла:
– Глядишь, и вам с Любашей понадобится кроватка-то? Мы сохраним ее. Спасибо, Толенька, спасибо, Любаша!
А они вдруг с грязными, испуганными лицами побежали мимо меня, как будто из закрытой комнаты в подвале, из которой я их освободил, и опрокинули маму ничком на пол. Я закричал на них и бросился к маме, но меня какие-то путы, словно сильные пружины, оттаскивали от нее назад, не давая подойти ближе. И вдруг потолок над мамой стал опускаться, как в рассказах Эдгара По. Он уже раздавил сервант с хрустальными рюмками, телевизор с тумбочкой, детскую кроватку Толика с Любашей и приближался к разложенному дивану, перед которым лежала мама. Я из последних сил дернулся и вырвался из пут. Кинулся к маме, схватил ее за плечи и оттащил в сторону. Быстро произнес:
– Мама, очнись, нам надо бежать!
Прикоснулся к ее лицу рукой и остолбенел от ужаса. Мама была холодной, точно лед.