Даниэль все видел, но ничего не слышал. Он направился к Клугману и только тут заметил, что все вокруг кружится. Он почувствовал в правом боку острую боль и увидел, что его рубаха в крови.
Слабость вынудила Даниэля сесть, а затем лечь на пол. В паре метров от себя он увидел Клугмана: грудь раввина вздымалась, он еще дышал.
Услышав еще два выстрела, Еж, сжав губы, принялся нервно ходить перед рядами сидений. Теперь он один сторожил Аско и троих хасидов. Его напряженный взгляд перебегал с двери синагоги на пленников, а потом снова на дверь. Иногда он поглядывал на шкаф с Торой.
Когда Еж на мгновение отвлекся, один из молодых хасидов со значением посмотрел на Аско и приподнял правую штанину. Констебль успел заметить у него на голени повязку, из-под которой выглядывал нож.
Это давало им шанс.
Аско кивнул. Он незаметно снял ботинок и, дождавшись момента, когда Еж решил позвонить, с силой подбросил его ногой в воздух с таким расчетом, чтобы тот отлетел за шкаф с Торой. От внезапного грохота Еж вздрогнул и резко обернулся, налетев на нож хасида, который бросился вперед со скамьи. Преступник закричал от боли, но успел наотмашь ударить парня по лицу. Раздался хруст ломающихся зубов. Изо рта хасида пошла кровь, и он отлетел назад.
Аско видел, как нож упал на пол. Петая был одет в куртку из толстой кожи, и поэтому его ранение вряд ли оказалось серьезным. Аско бросился на Ежа, обеими руками вцепился в руку с пистолетом и вырвал оружие. Пистолет отлетел в сторону и упал перед шкафом. Аско попытался достать оружие, но противник успел навалиться на него сзади и, придавив жертву коленом, принялся бить констебля головой об пол. Аско уже казалось, что он вот-вот потеряет сознание, как вдруг тяжесть со спины исчезла. Один из молодых хасидов стащил его с полицейского, а другой ударил Ежа в челюсть ногой в тяжелом ботинке. Залитое кровью лицо бандита приняло какое-то неестественное выражение, и он затих.
Молодые хасиды содрали с Ежа кожаную куртку, стащили с возвышения и связали ему руки и ноги матерчатыми молитвенными поясами. Тем временем Аско с трудом сел, нащупал пистолет и сунул в карман. Встать не удалось: головокружение заставило констебля прислониться к одному из столбов, обрамлявших нишу у возвышения.
Он не заметил, как пришедший в себя пожилой хасид поднял с пола нож и подошел сзади. Аско почувствовал его холодную руку на своей шее и увидел блеск стали в другой руке, отведенной для удара. Хасид прижал его к кафедре, еще чуть-чуть — и он лежал бы на ней спиной. Пистолет выпал из кармана, и Аско увидел перед собой высокий потолок синагоги. Прямо над ним продолжалась стена, закруглявшаяся в нише и закрытая большим куском ткани. В узкий зазор между стеной и драпировкой ему были видны выпуклости барельефа. Потом заросшее седой бородой лицо нависло над Аско.
— Кто ты? Почему вы ищете Корону?
Аско не ответил, только молча смотрел на нападавшего. Его охватило странное чувство покоя. В голосе хасида было что-то знакомое. Как и в его глазах.
Выражение лица старика медленно менялось: он казался ошеломленным и смущенным одновременно, морщины на лбу разгладились, и взгляд потеплел. Он поцеловал Лео в лоб, и тот ощутил знакомый аромат того самого одеколона.
Или нет? Уверенность вдруг пропала. События прошлого растворились как сон при пробуждении, когда картины и ощущения, только что бывшие реальными, стремительно ускользают в какие-то потаенные места.
Элия. Имя эхом отдалось в голове у Аско. Молодые хасиды называли седобородого этим именем.
Это было второе имя его отца.
Старик выпустил из рук нож, и тот со стуком упал на пол.
— Элия, Элия, пойдем, — торопили молодые хасиды, но седобородый не отвечал.
Ему вспомнился сон, который он видел двадцать лет назад. Во сне сына убили за то, что у него, Элии, было нечто, чем хотели завладеть другие и от чего он не смог отказаться. Когда его мучили кошмары и он по вечерам боялся закрывать глаза, его собственный отец заболел и в конце концов рассказал Элии о Короне и еврейских корнях их семьи. Отец признался, что до того родители скрывали правду, стараясь уберечь сына от неприятностей. Тогда Элия понял, что и ему следует оберегать своего сына и семью. Это означало полный разрыв всех связей с ними. Во сне мальчик был с ним, но если бы их разделял океан, сон утратил бы свое пророческое значение. Теперь перед священным шкафом с Торой он понял, что было и другое решение.
Во сне он обладал тем, за чем охотились другие, и не согласился расстаться с этим. Но что, если решение заключалось именно в том, чтобы отдать? Так и надо было поступить. Он должен был уйти с пути Короны, передать наследство мудрецов следующему поколению, своему первенцу. И тогда его сын был бы спасен. Поступки отцов — пример их наследникам, говорили древние учителя. Такого мнения придерживались и мудрецы. Что же, он возомнил себя умнее и образованнее их? Он слишком много вообразил о себе, переоценил свои силы. Он, Элия, лишь звено в непрерывной цепи, а Корона и была тем истинным выкупом, который ему надлежало заплатить за своего первенца.
