Ночью молодые супруги очень переживали, где он лежит, их драгоценный, зеленый, маленький. Может, где-нибудь под дождем или проехала по нему какая-нибудь забрызганная машина? Ботинок стал для них почти живым существом. И было странно: как это так, у других детей обувь есть, а у их ребенка больше не будет?!
Проснувшись в шестом часу утра, артист-папаша снова пошел искать потерявшийся башмачок. Юная мамаша уже и не надеялась, что из этой затеи что-нибудь выйдет, но через час выглянула в окно и увидела, как стоит он прямо перед подъездом и, разговаривая с каким-то соседом, жонглирует беглецом.
Оказалось, что нашел его на траве дворник за несколько остановок от их дома, на всякий случай прибрал к себе. Молодой папа опрашивал всех встречавшихся на пути дворников, и все они принимали активнейшее участие в происшедшей беде, оглядывались, искали…
Весь день настроение было у супругов приподнятое. Возвращение беглеца отпраздновали парой пирожных и коробкой детского сока, значительно вывалившись из дневного бюджета, а когда снова отправились гулять, то одной рукой юный отец уже бережно придерживал ребенка, а из другой сделал подставку для его ног, чтобы ботинки, не дай Бог, опять не сбежали.
Когда родители вернулись домой, то поставили их рядом друг с другом на самое видное место, которое только было в прихожей и долго-долго еще, проходя мимо, поглядывали на них с восхищением и любовью.
Где эти ботинки сейчас?! Вряд ли наша героиня об этом узнает. Боюсь даже, она не вспомнит тот дом, в котором больше года жила. Возможно, ее родители или его родители после того, как молодые уехали на заработки в Москву, оставив тем на попечение своего «гнома», отдали башмачки кому-то из новопоявившихся на свет божий детишек. Возможно, просто выбросили, потому что купленных впрок ботинок этих хватило очень надолго, и выглядели они уже так, что отдавать их кому-либо было стыдно.
Вот и сегодня, в жаркий июльский полдень, проходя мимо Александровского сада, где юные мамаши прогуливаются со своими чадами, наша героиня вдруг вспомнила об этих маленьких зелененьких башмачках из своей далекой и давно уже утраченной жизни. Подумала, что, может быть, они, эти мамаши, еще испытывают то глупое счастье от только что купленной детской обуви, комбинезончика или коляски?.. Или всего лишь от сладкой возможности погулять со своим ребенком в разгар рабочего дня?.. Но нет!.. На лицах у них спокойствие… скука… Лишь иногда проскальзывают ленивые улыбки, когда младенец их тянется к ним своими мелкими ручонками или начинает хандрить.
Усталость виднеется на этих лицах и неустанное желание, чтобы ребенок скорее вырос; наконец побыть в тишине, посмотреть фильм или просто полежать на диване. Но тишины этой в их жизни не наступает.
А быть может, пришли они сюда лишь оттого, что в том красивом и ухоженном доме, в котором они живут, жить им стало невыносимо: муж гуляет, родители не дают покоя (о, как часто многие родители вспоминают о воспитании своих детей лишь тогда, когда уже у тех самих появляются дети), замучили соседи, которые, будь у них на то право, с удовольствием бы издали указ, что с младенцами въезд в приличные дома запрещен. Столько от них крику, ору, столько еще не устоявшейся, но стремящейся обратить на себя внимание жизни.
Наша героиня подходит к часовне, перед которой праздные туристы бросают монетку на нулевой километр, а помпезный замок стоящего сбоку Исторического музея делает эту часовню такой крошечный, что многие даже не замечают, что в нее можно зайти. Эта часовня – одно из немногих мест в Москве, куда ходят свои – люди знающие, несмотря на то, что находится она в самом что ни на есть проходном месте.
Наша героиня входит вовнутрь и крепко закрывает за собой дверь. Взглядом здоровается с женщиной, продающей у входа свечки, та взглядом ей отвечает. В этой часовне нет ничего, что напоминало бы хоть мимолетно о бурлящей вокруг нее суете.
Мимо прямо стоящих и погруженных в свои мысли теней наша героиня проходит к иконе Иверской Божьей Матери. Перед иконой уже стоит женщина, за женщиной, в очереди, мужчина. Женщина целует и гладит изображение Святой, низко кланяется, а потом, поздоровавшись взглядом с только вошедшей, выходит. Мужчина пропускает нашу героиню вперед, тоже взглядом, не произнеся ни звука. Она медленно наклоняется к иконе и на несколько мгновений прижимается к ней лбом и руками: «Помоги мне!.. Помоги всем моим близким!.. И всем-всем!.. Помоги!.. Помоги мне снова научиться желать, желать так радостно и по-детски, как желали мы эти первые сыновьи ботинки. Помоги мне верить, как мы верили тогда, я верила, что все смогу, все преодолею!» Поцеловав икону и заведомо спрятав взгляд от стоящего за ее спиной мужчины, наша героиня выходит.