— Начальник, Людмила Туник кусками валяется! Сиськи, ноги…
— Буду через пятнадцать минут! — обещал лейтенант.
— Не успеешь, меня жгут!
— Вали!
— Не могу!
— Ептать…
Бешенство порой проникает в человека непосредственно из Космоса. Из зияющего ничто. Вдруг. Погожим утречком… Если человек слаб. Если поврежден злобой, завистью, обидой и черной похотью, которая гораздо дальше от любви, чем ненависть. Похоть — это голод. Кусок мяса, ломоть хлеба, женское тело — разницы нет! Таджики набросились на владычицу. Мягкую, бело-розовую. Они забыли о матерях и сестрах, о супругах, дочках и бабушках. О жалости к собакам, мокнущим под дождем, о грозе в горах и летних дорогах, воспетых Витей.
Они получили её. Мягкую, бело-розовую. На две секунды экстаза. А затем со страху убили и распотрошили, как свинью, чтобы спрятать, чтобы вернуться к матерям и женам, жалеть собак и любоваться грозами.
Вагончик быстро наполнялся дымом. Ромиш смочил полотенце желтоватой водой из канистры, уткнулся в него носом, лег на пол. Сбывалось дедовское пророчество: «Россия тебя уничтожит. Она своих жрёт, не давится. Видал таких баб? Сердечных и свирепых. У ней слёзы на глазах и кровь на зубах».
Ромиш видал. Он, кажется, все перевидал. И ничего — красивого. Кроме неба, конечно. Небо над вагончиком — чистое, голубое, июльское. Потолок вагончика — серый, с «бычками». Ромишу примерещился далекий хрустальный голосок:
Он зажмурился и отчетливо разглядел девчонку. Широкоротую, веснушчатую, темноволосую. Лицом и фигурой смахивающую на пацананёнка. Она кружилась — сперва в пустоте. Потом вокруг неё появились стены деревянного дома, сруба. Печка. Иконы — в углу комнаты. Цветастый коврик на полу. Хромой офицер в пыльном мундире танцевал с девушкой по треугольнику. Подол её невесомого платья горел. А она смеялась. Смеялась. Смеялась.
Ромиш зарыдал. Не по Люде. И даже не по себе.
***
Лес — белесый, рыжий — березовый, сосновый, переходил в дремучее царство Хийси. Лиственничное, мшистое, оплетенное паутиной. Теодор подумал, что русское слово «лес» не соответствует этому месту. Испанское «боске» или английское «форест» — тоже. «У земли есть национальность». Отравление болотными газами — штука опасная. Вот, уже к биогеоценозу, природной экосистеме применяем социальные понятия. Нордический характер хвойных растений и бриофитов чувствуем!
— Я готов служить Хийси, — простонал полиционер. — За курево.
— Просто же вас коррумпировать, товарищ майор. — Феденька слегка утешился тем, что они оба приуныли.
Синикка уверенно топала вперёд, различая почти невидимую фёдоровскому взгляду тропинку через топь. Узкую, вертлявую, будто протоптанную копытами серебряного коня предрассветного всадника Смерть.
— Ребята, не молчим! — гудела фермерша. — Общаемся!
— О чём? — огрызался «майор Том».
— Анекдоты, песни, байки, что угодно.
Лишь бы не слышать чащу. Звуки, издаваемые болотом — его великанские вздохи. Надсадный птичий клёкот в колтуне спутавшихся крон. Глухие паузы, во время которых все замирает. Останавливается. И только резкая вонь удерживает сознание на плаву. Дурман-трава и протухшие яйца…
— Ты еще в «города» предложи сыграть!
— Лланвайрпуллгвингиллгогерыхверндробуллллантисилйогогогох. Деревня в Уэльсе.
— По-моему, мадам сейчас вызвала Хийси, — вяло пошутил Феденька.
Снова стало тихо. Тропинка захлюпала у них под ногами. Они проваливались… в дремоту. В гриппозный сон.
— Ну! — крикнула Синикка. — Давайте! Что-нибудь!
Федя завел бесконечное:
—
…
-
Психотерапевт запнулся, ибо на кочке восседало нечто с песьей головой и жабьим туловищем. Оно интенсивно чесалось. Федор моргнул, морок пропал. М-да, зрительные галлюцинации — заявочка. Стресс, алкоголь и наследственность — чернозём для ростков шизофрении. Дебют могло спровоцировать репереживание травмы. И болотные газы.
Откуда у него никтогилофобия? Почему он боится ночного леса?
