А еще там обидели человечка. Червячка. Навозного. Помощника исполняющего обязанности советничка депутатика. Зато,
***
— Харе бухать! — Директор школы забрала у главы администрации вторую 0,7, на дне которой плескалась прозрачная.
— У меня свояк умер! — Рузский жахнул белым кулаком, поросшим черными волосами по столешнице красного дерева. — Я в трауре!
— Нет, дорогой. МЫ в жопе. — Озимая опрокинула в себя остатки водки. — Фу, Господи! Аркаша, как ты это пьешь?!
— Я с народом. — Из ящика извлеклась новая бутылка. — С моими дорогими… береньзянами! Не, береньзеньцами… Береньзечанами, во!
Озимая расслабила мышцы лица. Гримаса отвращения рисует «эскизы» морщин, мерзкие тоненькие ниточки… а ты потом их разглаживай японской гимнастикой да израильским кремом два часа.
Давным-давно она любила его. Даже его фамилию примеряла: Ирина Рузская… Каково!
Давным-давно он был хорошеньким и очень кудрявым. Кудри опали, точно листья клена в ноябре, рожа сползла на галстук не пропёкшимся блином.
Давным-давно он носил брюки-клеш и хламиду, болтаясь в абсолютно любой одежде, словно язык в колоколе. Теперь он выпирал из абсолютно любого костюма перестоявшим в тепле дрожжевым тестом.
Давным-давно они вдвоем брели по галечному пляжу. В пластиковой авоське лежала бутыль домашнего портвейна и недоеденная самса. Пахло йодом и акацией. И ей казалось, что…
Казалось.
— Слушай, Ириш, а можешь стрЕльнуть в меня? — выдвинул внезапное предложение Рузский. — По-дружески!
— Чего?
— Чтоб меня, как полу-Карпа, в больничку свезли! Типа, покушАлись… Ствол есть, чистый, нулёвый! — Опавший клен бухнул на стол пистолет ТТ. — В ногу мне пальни, в ляху! Мы дверь черного хода откроем, скажем, что киллер в нее выскочил!
— Нахрена?
— Для госпитализации, пизда тупая! У нас стационаров нет в радиусе трехсот кэмэ, в Чухондию повезут, никуда не денутся! Я там пересижу всю шумиху, подлечусь за одно. — Он улыбнулся.
Молодец! Гениальный план сочинил.
— Дура я… — покачала головой Озимая и вышла вон.
За ее спиной грянул выстрел.
***
Таджиков идентифицировали по фотографиям в паспортах, которые обнаружились среди косметики, чеков и оберток от конфет в бардачке седана покойной Людмилы Туник. Идентифицированных ждал автозак.
Лейтенант Короткий без конца звонил шефу, но тот был не абонент. Думать самостоятельно мышечный придаток Финка не привык. Его раздражали прибуханные и важные эксперты из облцентра — воду им в реке проверить нужно, почву, мхи… До кучи чертёнок блаженный прискакал, «журналист», Венька. Губастенький, глазастенький, макарошки на башке в разные стороны торчат. Чего он вернулся сюда — после универа? Поцреот, блин!
— Зачем строители убили бригадиршу? — докапывался Невров. — Они находились в статусе рабов? Она эксплуатировала их труд?
«Ты еще обезьян спроси: зачем они какашками кидаются», — промолчал лейтенант.
Его неожиданно выручил Ромиш Хикматов, которого коллеги и соотечественники чуть не превратили в кавурдаг, то бишь, жаркое.
— Секс, — сказал он. — Из-за секса убили. Люда нас чморила. Она не догоняла, что мы — мужчины. Точикон (таджики, — тадж). У нас женщины уважают мужчин. Не орут на мужчин, не обзывают, тем более, при всех… Пока Орзу не помер, он держал остальных, не давал им спуска. Он с Людой спал, потому защищал. Про нее разговоры говорили больше года. Как ее накажут за неуважение, и что ей понравится. Орзу разговоры глушил. Его боялись. Ее терпели.
Веня, существо либеральное, виртуальное, изумился:
— Вы обсуждали, что ей понравится насилие?
— Не я. Они. — Ромиш смотрел на автозак. — Каждая баба хочет, чтоб ее отодрали. Они в это верят.
— Вы могли заявить!
Несостоявшийся кавурдаг расхохотался. Короткий — тоже. Заявить! Кто ж у него заяву примет, у чурки беспаспортной! Веня сверкнул жабьими глазенками и атаковал экспертов — что там с почвой и мхами?
***
Здание администрации производило тягостное впечатление. Линялый зеленый ковер с красными огурцами. Люстра о тысячи электро-свечей. Покрытие стен — нечистый гипсокартон, декорированный овальными «сырными» дырами. Федор с его трипофобией, боязнью кластерных отверстий, ощутил бы здесь тревогу и тошноту. Хладнокровный Борзунов — только запах рассохшейся мебели, спертости, хлорки. И брезгливость.
Аркадия Ивановича Рузского выносили штиблетами вперед. Его смерть, по мнению Фила, заслуживала премию Дарвина, как феноменально тупая. Ну нафига себе в бедренную артерию стрелять? Фонтанчик аленький увидеть захотелось? Или, пардон, в акционисты напоследок потянуло? Современное искусство: «Оставь свой след!» — на потолке, стенах и в психике секретарши.
