— Супер-ведьма Маргарита, — представил Владе Фил Сергеевич чернявую бабенку средних лет. Она квартировала в Якутске (по легенде) и консультировала по Скайпу.
— Владислав, — произнесла супер-ведьма грудным контральто. Вероятнее всего, ею был man. Или непревзойдённая лейтенант Смолина. — Вам больно, мой мальчик.
— Очень! — пискнул Селижаров.
— Я сдую вашу боль. Она исчезнет, растает! Верьте мне! Смотрите на меня. Вам часто снятся падения, потеря равновесия?
— Да!
— Иногда — что вы голый в ненавистной школе?
— Да!
— Вас сосут, — безапелляционно объявила Маргарита.
— Кто?
— Сложно сказать… Но я вам помогу! Я вас освобожу!
Jerk улыбнулся:
— Любимую мне вернете?
— Верну, мой сладкий. — Она не обманывала. Привораживать ведомство умело безо всякого волшебства. Найдут Владину тёлку, её родителей, братьев, сестёр, бабушек, проведут беседу о семейных ценностях, и любовь возродится из пепла, склеится из осколков — никуда не денется!
— Как её имя?
— Я не знаю.
«Поворот!» — огорчился подполковник. — «Придется расследовать, устанавливать личность».
— Какая она? Блондинка, брюнетка? — вела тем временем допрос супер-ведьма.
Владя запыхтел:
— Она… она нежная! Добрая, теплая, грозная, необъятная! Родная!
«Ему бы тексты для патриотических СМИ писать», — подумал Борзунов. — «Столько пафоса пукает зря».
***
В стоне ирреального пламени Федору Михайловичу мерещился мотив вальса. Une-deux-trois … Une-deux-trois … Une-deux-trois …
По комнате кружилась жемчужная пара. Статный прихрамывающий усач-кавалерист, штабс-ротмистр, судя по погонам, и шатенка крошка-хохотушка в гимназической блузе и юбке в пол. Огонь охватывал избу. Федя задыхался. Из-за призрачного угарного газа кашляли и майор с фермершей. А фантомы оживали, наполнялись цветом…. Завораживали. От них надо было отвлечься и отвлечь. Сместить фокус внимания. Увы, психотерапевт забыл всё. Абсолютно. Техники, методики, даже песни Linkin Park. Голову заволакивало дымной мутью. Доктор Тризны тупо озвучил строки (на русском, слава Йоулупукки) под цитатой Ларин Параске.
Привидения лопнули с вежливым хлопком и легким ностальгическим амбре. Федор Михайлович подивился силе слова. Есть то, что должно быть озвучено, иначе… Он не доформулировал, что — иначе.
Завыл зверь. Надсадно, отчаянно. Как собака с перебитым хребтом. Далеко. Пока. Но в вое ощущалось намерение зверя приблизиться к ним вплотную, так, чтобы между его пастью и их телами остался один прыжок, один крик.
Синикка достала новый фаер.
— За мной!
Они возвратились в промозглую кусачую белоту. Теперь их гнал вперёд лютый, голодный…
— Кто? — шипел Теодор. — Кто это?
— Вырла!
— Предельно понятно, мадам!
— Объясню, когда и если!
Монстры, мечущиеся во мгле, уже не пугали. Геннадий стал обыден, будто голубь. Психика адоптировалась.
***
— Она зовёт меня! — воскликнул Владя.
Фил наморщил лоб — он ничего не слышал. И Селижаров не мог — закрытые пластиковые окна в кабинете Крабынчука изолировали шум.
— Мне пора! — Moron ринулся к выходу.
Борзунов отключил супер-ведьму Маргариту и передёрнул затвор табельного.
— Стоп, тля!
Владя обмер на пороге.
— Меня заколебало с тобой возиться. Я приглашаю нотариуса, и мы все оформляем.
— Любимая…
— Ты ебанутый сукин сын! У тебя галюны! Нет никакой, нахер, любимой! — Фил Сергеевич утратил самоконтроль.
Fucking Береньзень! От паршивого кофе ныли виски и желудок. Но главное, главное… Борзунов боялся. Вернее, он вдруг, очутившись в этом убогеньком ПГТ, испугался чего-то имманентного, обитавшего в нём, Филиппе, очень давно. Перед ним стоял Селижаров. Пухлый, потный. Ладный подполковник вглядывался в него и видел тупик. До конца жизни он будет стращать Владей, чтобы трахать блядей в компании важных дядей — судий, прокуроров и иных государственных орудий и опор. А чего ради? Не нуди. «Все в шоколаде», в поряде и при параде Девятого Мая под пионерский фанерный хор.
