«Пути назад нет», — рассудил Федя. — «Между зиккуратом и пищеводом криптида я выбираю зиккурат». Перешагивая порог, он испытывал эйфорию учёного. Перед ним открывалось архаическое бессознательное, филогенетическое наследие, те самые первичные фантазии, общечеловеческие, древнейшие, из-за которых у каталонцев и эскимосов, у профессоров и торговцев уличной едой, у четырёхлетних детей и стариков в деменции одинаковые кошмары, из-за которых сказки всех народов мира столь похожи.
***
***
В кабинете Финка на полке выстроилась коллекция резиновых пупсов, оседлавших горшки. Они сардонически скалились, будто опорожнение кишечника доставляло им болезненное наслаждение.
В детстве Борзунова на родительской даче в туалете тоже обитал такой игрушечный сруль. Злой сортирный мальчик с всклокоченными рыжими патлами, вонявшими варёными сосисками. Среди ночи Филя, порой, прислушивался — не раздастся ли топот крошечных пяток.
Подполковник выкинул дьявольских детишек в окно. Они мешали ему сосредоточиться.
«Финк — ингерманландец, сепор. Тризны — либераст, иностранный агент, экстремист, донатит оппозиционному политику N», — многажды повторённая в голове чушь упорно отказывалась становиться правдой.
«Куклы — страшные» — вот в это Фил верил, безусловно. Верил еще до того, как фильм про Чаки травмировал его неокрепшую психику.
***
Пришедший из мрака
В зиккурате царил не затхлый сумрак. Баба Акка сняла со стены факел, Финк поджег его спичкой. Спросил хранительницу:
— Сюда пацан не забредал?
— Наверх, мои хорошие. — Ведьма поманила их за собой.
— Пацан наверху?
Она не ответила. Дверь закрылась. Путники пошли за ведьмой. Выбора у них не было — не оставаться же в темноте, сделавшейся кромешной? Мимо со свистом проносились — летучие мыши? Грешные души? Поди знай! «Допустим… допустим, я ебанулся, — размышлял ФМ. — Либо я умираю. Критическая оценка при мне. Скепсис при мне. Значит, моя личность не повреждена. Я мыслю, я существую. Я забрался в мой
***
Солнечный диск спрятался в багровом облаке.
— Волгина! С нами проедемте! — Сержант Шершень вернулся к домику на Забытом Восстании.
Эльвира вздохнула: гречу она перебрала зря. Не понадобится им греча. Никому в их чертовом ПГТ уже не понадобится греча.
***
Пламя лизнуло потолок с квадратным отверстием-дымоходом: баба Акка швырнула факел в очаг посреди комнаты-святилища. Кипинатар прыгнул на трон из древесного капа, свернулся смоляным крендельком.
Федора Михайловича, Яло Пекку и Синикку била мелкая дрожь. Они увидели себя. И зрелище это их потрясло.
Старуха взяла в руки кантеле, музыкальный инструмент, вроде гуслей. Тронула струны.
Озябшие, оцепеневшие гости чуть отогрелись.
— Ну а чего вы хотели? Предстать перед истиной невинными деточками? — фыркнул Кот. — Под толщами фекалий вам по-прежнему пять, вы жалеете жучков и до слёз любите маму? Нет, товарищи. Вы давно оскотинились в край.
— Кипинатар!
— Прекрати меня цензурировать! Я говорю правду! Как Иисус и Солженицын.
— Настоечки? — улыбнулась хозяйка гостям. — Клюква, мята, полынь, морошка, пустырник, мёд — сама собирала, сама перегоняла…
— Неси. — Евгений Петрович решительно кивнул.
— Sienipiirakka? С грибочками?
— Пирог? — Федя вдруг понял, что не прочь перекусить. Более того, он зверски голоден!
— Чем богата, ребятушки, чем богата! — Акка засуетилась в кухонном закутке — между шкафчиком и разделывательным столиком.
Фермерша с психотерапевтом ей ассистировали: негоже бабушке одной стараться. Полиционер взял на себя ответственность за нарезку зелёного лука, домашнего хлеба и leipäjuusto, мягкого оленьего сыра.
