Фил СЛИШКОМ много читал, что откровенно вредило карьере. Вот и сейчас приступ рефлексии замедлил silovikа. Селижаров метнулся к окну, распахнул его и выпрыгнул с третьего этажа здания администрации на улицу Победы, порвав москитную сетку. Фил стрелял в движущуюся мишень. Метко и с упоением. Он продырявил Владе правое колено. Тот как цапля запрыгал на левой. Пуля Борзунова вошла в плечо shmuckа. Брызнула кровь тысячами рубиновых капель. У подполковника увлажнился рот — Пино Нуар из Côte de Nuits имеет схожий оттенок, чуть темнее. Закончит дельце, и в Бургундию! С длинноногой.
Он не торопясь спустился вниз. Владя пропал. И даже его кровь. Брызги на асфальте испарились… Борзунов ущипнул себя. Что?! What the crap?
***
Старик Аверин каждые пару лет доил стерлядь. Машку, Лизку, Раису Павловну и Сандру Булак. Полученную икорку он частично присаливал, частично оплодотворял её молоками самцов и выращивал в кустарном инкубаторе личинки осетровых. Детей Аверин не нажил. Внуков, соответственно… Потому он радовался малькам, рыбешам-подросткам, взрослым стерлядкам, не сдохшим в процессе естественного отбора. И пчёлам, населяющим «город» из пятидесяти ульев. И семейству воронов. И рыжему псу Черкесу. И ежихе Еве — знатной крысоловке.
«Тебе одиноко! Бабу заведи!» — советовали советчики. От почтальона до племянницы, привозившей дядьке из столиц табак для самокруток и бельгийский шоколад в обмен на пятьдесят-семьдесят грамм рыбьих яиц.
Кой ляд ему баба? С ней в дому бардак, куча хлама вроде скатертей, салфеток, статуэток слоников и совят… Баня воняет химической промышленностью: присыпками, притирками. Покоя нет. На кровати она ешкается. Так она ешкается: поехали, пошли… Философия у ней чудн
Секс? В семнадцать, двадцать без него тяжко. В семьдесят четыре хватает воспоминаний. О девушках в ситцевых платьишках с белыми шеями, пахнущими «Очаровательной шалуньей». Девушки те сносили и платья, и лица, и дух юности выветрился, словно духи. Зачем ему сегодняшние Машка, Лизка? Зачем им сегодняшний он? Давление померить? В молчании под телевизор борща похлебать?
Интроверсия на склоне лет — благо. Когда миру уже на тебя срать, и ты волей-неволей вываливаешься из него: друзья умирают, искусство/политика становятся раздражающе непонятными, расстояния — непреодолимыми. У интроверта нет унизительной тяги к общению. Наоборот, он счастлив, если телефон теряется среди сушащихся на веранде грибов, разряжается и не беспокоит.
Тявкнул Черкес — хвостатая сигнализация. Пожаловали гости. Волгин, небось. Славный парень, но утомительный! Пьёт бестолково, резво булькается в омут россейского пессимизма и прочей достоевщины. Ерофеевщины. Летовщины. Аверин вышеперечисленным авторам предпочитал Пушкина и Набокова. Кислой капусте — севрюжью икорку.
— Эй! Дяденька! — крикнула Анфиса.
Никто не откликнулся. Она бросила велосипед в траву и зашагала к срубу, окруженному липами, в цветках которых деловито возились пчёлы.
***
Доктор Тризны продрог, промок и со свойственным ему стоицизмом признал, что уже привык трусить гуськом сквозь морок. Синикка-он-Финк-груз-прошлого-каждого-из-них. Передающаяся туда-сюда фляга с коскенкорвой. Вой неведомой вырлы вместо саундтрека.
— Феденька! — позвал вдруг голос. Надтреснутый, тёплый.
Туман отступил. Они оказались на каменных, поросших мхом ступенях зиккурата.
— Женечка! Синичка!
Белоокая старуха, опираясь на деревянный посох, привечала гостей. О ее ноги терся кот. Десятикилограммовый Софушкин мейн-кун в сравнении с этим был карликом. К тому же, кун держал мнение (если оно у него имелось) при себе. Этот сразу высказался. Сразу нелицеприятно.
— Убийца. Мент. И хипстер, — объявил Кот. — Визы даём, кому попало. Пяйвякое теперь в Евросоюзе?
— Кипинатар! — Акка схватила толстяка за ухо и поволокла в сторону зияющего входа в зиккурат.
Кипинатар рычал и драл её руку золотыми когтями-ятаганами, однако, не до крови. Теодор не горел желанием следовать за хранительницей заповедной деревни. Интуиция, оглушенная адреналином и алкоголем, очнувшись, пиявкой вцепилась в пресловутую «ложечку» под рёбрами. «Ладно избушка на курьих ножках, ладно пряничный домик… где там ещё селятся ведьмы? Но ритуальная шумеро-вавилонская башня?! Энлиль милостивый… Не надо тебе туда, Феся!» — вопила она дедовским голосом.
На площади стало тесновато. Монстры вылезали из пустых глазниц окон. Бледные, бесхребетные, безликие, подтягивающие студенистые тела сотнями мелких лапок… Коричневые, крылатые, невероятно костлявые полутораметровые «куры-гриль» с младенческими мордочками. Металлические на вид, состоящие из игл и вздыбленных чешуек. Незримые, осязаемо ледяные…
