Она была такой милой, и настроение у нее заметно улучшилось. Она пыталась научить меня улыбаться, растягивая мне пальцами мышцы на щеках. Так прекрасно видеть ее смеющейся. О боже, я с ней так счастлив. Если бы только она была счастливее со мной. Иногда я ее забавляю, и ей, похоже, нравится мое лицо и руки, и затылок, и ей доставляет огромное удовольствие говорить подругам, что она помолвлена с Билли Блэком, который много лет был в «Этом мудром дитяти». И думаю, она испытывает ко мне смешанные материнские и сексуальные чувства. Но в целом я не делаю ее особенно счастливой. О боже, помоги мне. Единственное мое ужасное утешение в том, что моя возлюбленная питает бессмертную, в сущности, неизменную любовь к самому институту брака. Она испытывает первобытное желание постоянно играть в папу-маму. Ее супружеские цели так абсурдны и трогательны. Она хочет очень загореть, подойти к портье за стойкой в каком-нибудь очень шикарном отеле и спросить, не забрал ли ее муж почту. Ей хочется выбирать в магазинах занавески. Хочется выбирать одежду для беременных».
«Ей хочется съехать из материнского дома, сознает она это или нет, несмотря на ее привязанность к матери. Ей хочется детей – симпатичных детей, с ее чертами, не моими. У меня даже такое ощущение, что ей хочется каждый год распаковывать собственные елочные игрушки, а не мамины».
«Сегодня получил презабавное письмо от Братка, которое он написал, как только отбыл наряд по камбузу. Я думаю о нем, когда пишу о Мюриел. Он бы презирал ее за ее матримониальные мотивы, как я описал их здесь. Но заслуживают ли они презрения? В каком-то смысле должны заслуживать, но все же они кажутся мне такими по-человечески прекрасными, что даже сейчас, когда я это пишу, одна мысль о них трогает меня до глубины души. И маму Мюриел он бы тоже не одобрил. Она женщина вызывающая, на все имеющая свое мнение, того типа, который Браток терпеть не может. Не думаю, что он способен увидеть ее такой, какая она есть. Человеком, лишенным пожизненно всякого понимания или вкуса великого течения поэзии, омывающего вещи, все вещи. Она все равно что мертва, однако продолжает жить, выбирая деликатесы, посещая аналитика, поглощая по роману каждый вечер, надевая корсет, строя планы относительно здоровья и благосостояния Мюриел. Я ее люблю. Я нахожу ее невероятно храброй».
«Вся компания сегодня остается на командном пункте. Простоял в очереди целый час, чтобы позвонить по телефону в комнате отдыха. Судя по голосу Мюриел, она была рада, что я не выберусь сегодня. Это меня изумляет и приводит в восторг. Другая девушка, если бы она действительно хотела провести вечер без своего суженого, постаралась бы выразить сожаление по телефону. А М. только сказала «Хм», когда я ей сказал. Как я боготворю ее простоту, ее ужасную честность. Как полагаюсь на нее».
«3:30 ночи. Я в дежурке. Не мог заснуть. Надел пальто поверх пижамы и пришел сюда. Дежурит Эл Аспеси. Спит на полу. Я могу здесь оставаться, если буду подходить вместо него к телефону. Ну и ночка. На обед пришел аналитик миссис Феддер и мурыжил меня с переменным успехом примерно до одиннадцати тридцати. Временами с большой сноровкой, с умом. Раз-другой я невольно подыграл ему. Он, очевидно, наш с Братком старый поклонник. Казалось, он испытывал как личный, так и профессиональный интерес к тому, почему меня в шестнадцать лет вытурили с передачи. Он слушал выпуск про Линкольна, но у него сложилось впечатление, что я сказал в эфире, что Геттисбергская речь «негодная для детей». Неправда. Я объяснил ему, что сказал, что считаю эту речь негодной для детей, чтобы учить ее в школе. Также у него сложилось впечатление, будто я сказал, что это бесчестная речь. Я объяснил ему, что сказал: в Геттисберге полегло 51 112 человек, и что, если кто-то
