«Очевидно, миссис Феддер рассказала ему на нервах о девяти швах Шарлотты. Пожалуй, не стоило упоминать Мюриел об этом старом законченном деле. Она все передает матери с пылу с жару. Мне бы надо высказать неудовольствие, но я не могу. М. может слышать меня, только когда меня слушает и ее мама, бедняжка. Но я был не намерен обсуждать швы Шарлотты с Симсом. Одного стаканчика мне бы точно не хватило».
«Сегодня на вокзале я более-менее пообещал М., что схожу на днях к психоаналитику. Симс сказал мне, что тот, который здесь, в гарнизоне, очень хорош. Очевидно, они с миссис Феддер имели tête-à-tête, и не один, на эту тему. Почему это меня не раздражает? Нет, не раздражает. Кажется смешным. Мне тепло от этого, без всякой уважительной причины. Даже шаблонные тещи в комиксах всегда смутно импонировали мне. В любом случае не вижу, что я потеряю, если схожу к аналитику. Если сделаю это в армии, будет бесплатно. М. любит меня, но я никогда не стану ей по-настоящему близким,
«Когда я стану (если стану) ходить к аналитику, надеюсь, у него хватит проницательности позволить присутствовать на консультации дерматологу. Специалиста по рукам. У меня остаются шрамы на руках, когда я касаюсь определенных людей. Однажды, в парке, когда Фрэнни еще была в коляске, я положил руку на ее пушистую макушку и слишком долго не отнимал. В другой раз, в «Лоуз» на Семьдесят второй улице, когда я взял Зуи смотреть страшное кино. Ему было лет шесть-семь, и он залез под сиденье, чтобы не видеть страшную сцену. Я положил руку ему на голову. Определенные человеческие головы с определенным цветом и текстурой волос оставляют на мне неизгладимые следы. Как и другие вещи. Однажды Шарлотта убежала от меня, перед студией, и я схватил ее за платье, чтобы остановить, удержать рядом с собой. Желтое хлопчатобумажное платье, которое я любил, потому что оно было ей слишком длинно. У меня до сих пор лимонно-желтая отметина на ладони правой руки. О боже, если меня и можно как-либо диагностировать, я этакий параноик наоборот. Я подозреваю, что люди сговорились, чтобы сделать меня счастливым».
Помню, как закрыл дневник – точнее, захлопнул – на слове «счастливым». После этого я просидел несколько минут, держа дневник под мышкой, пока не затекла спина от того, что я столько времени просидел на краю ванной. Когда я встал, то обнаружил, что весь мокрый от пота, словно только что принял душ, а не просто посидел рядом. Я подошел к корзине для стирки, поднял крышку и, озлобленно дернув запястьем, буквально метнул дневник Сеймура в какие-то простыни и наволочки, лежавшие на дне корзины. А затем, за неимением лучшей, более конструктивной идеи, снова присел на край ванны. Минуту-другую я сидел, уставившись на послание Буки на зеркале аптечки, а потом вышел из ванной, закрыв дверь как можно плотнее, словно мог таким образом запечатать ее навсегда.
Следующей моей остановкой стала кухня. К счастью, туда можно было пройти по коридору, минуя гостиную с моими гостями. Прибыв на кухню и закрыв за собой качающуюся дверь, я снял куртку – мой китель – и бросил на эмалированный столик. Казалось, у меня ушли все силы на то, чтобы снять куртку, и я постоял какое-то время в футболке, отдыхая перед тем, как, образно выражаясь, приняться за подвиг Геракла и смешать напитки. Затем встрепенулся, словно бы за мной следила невидимая полиция через отверстия в стене, и стал открывать шкаф и холодильник в поисках ингредиентов для «тома коллинса». Все было на месте, только лайм пришлось заменить лимоном, и через несколько минут я сварганил этакий Сахарный Графин Коллинса. Наполнив пять бокалов, я огляделся в поисках подноса. Найти поднос оказалось делом нешуточным, потребовавшим стольких усилий, что к тому времени, как я его нашел, я уже издавал слабые, еле слышные всхлипы, открывая и закрывая дверцы шкафов.
Едва я направился из кухни, с графином и бокалами на подносе, снова надев куртку, как у меня над головой вспыхнула воображаемая лампочка, словно в комиксах, когда героя озаряет блестящая идея. Я поставил поднос на пол. Вернулся к полке с алкоголем и взял полупустую пятерку[10] скотча. Поднял свой бокал и плеснул себе – как-то непроизвольно – не меньше четырех пальцев скотча. Вперился на долю секунды критическим взглядом в бокал, а затем, словно бывалый киногерой вестерна, осушил одним махом. Тоже мне, большое дело, мог бы я добавить, чтобы писать об этом с таким трепетом. Учитывая, что мне было двадцать три и я сделал ровно то, что сделал бы любой полнокровный двадцатитрехлетний балбес в подобных обстоятельствах. Но в моем случае все не так просто. Дело в том, что я, как говорят, непьющий. После унции[11] виски меня, как правило, либо отчаянно мутит, либо я принимаюсь выискивать в комнате нехристей. После двух унций мне случалось напрочь отрубаться.
