Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

В общем, то был – по самой сдержанной оценке – неординарный день, и я помню, что, снова взяв поднос и выходя из кухни, не испытал ни одного из обычных почти мгновенных метаморфических изменений. В желудке подопытного образовался, казалось, беспрецедентный жар, но не более того.

В гостиной, когда я вошел с нагруженным подносом, в поведении моих гостей не произошло никаких многообещающих изменений, не считая того воодушевляющего обстоятельства, что дядя отца невесты присоединился к группе. Он уютно устроился в старом кресле моего покойного бостон-терьера. Ножки скрещены, волосы причесаны, пятно от соуса никуда не делось, и – вот чудеса-то – сигара курится. Мы приветствовали друг друга с необычайной экстравагантностью, словно вдруг поняли, что наши частые разлуки оказались слишком долгими и ненужными для нас и мы не намерены больше с ними мириться.

Лейтенант все также стоял возле книжных полок. Он перелистывал страницы какой-то книги, очевидно поглощенный ею. (Я так и не выяснил, что это была за книга.) Миссис Силсберн, уже вполне пришедшая в форму, даже посвежевшая, со своим густым гримом, по-видимому, подновленным, сидела теперь на диване, в самом углу, подальше от дяди отца невесты. И листала журнал.

– О, как славно! – сказала она празднично при виде того, как я ставлю поднос на кофейный столик. И улыбнулась мне компанейски.

– Я добавил чуточку джина, – солгал я, помешивая графин.

– Здесь теперь так славно и прохладно, – сказала миссис Силсберн. – Кстати, можно один вопрос? – с этими словами она отложила журнал, встала и, обойдя диван, подошла к столу, а затем коснулась кончиком пальца одной фотографии на стене. – Кто эта прекрасная малышка? – спросила она меня.

Теперь, когда работал кондиционер, овевая комнату прохладой, и грим был подновлен, она уже не была похожа на поникшую робкую девочку, стоявшую на жарком солнце перед «Шраффтс» на Семьдесят девятой улице. Теперь она обращалась ко мне с тем поверхностным самообладанием, которое я ощутил, когда только заскочил в машину возле дома бабушки невесты, и она спросила меня, не я ли некий Дики Бриганза.

Я перестал помешивать графин с «коллинсами» и подошел к ней. Ее лакированный ноготь указывал на фотографию состава «Этого мудрого дитяти» 1929 года, а точнее, на одну его участницу. Все мы, семеро детей, сидели за круглым столом, и перед каждым стоял микрофон.

– Это самая прекрасная малышка, какую я только видела, – сказала миссис Силсберн. – Знаете, кого она чуточку напоминает? В области глаз и рта?

Примерно в тот момент часть скотча – пожалуй, один палец – начал давать себя знать, и я чуть не ответил «Дики Бриганза», но что-то вроде здравого смысла меня удержало. Я кивнул и назвал имя той самой кинозвезды, которую ранее упоминала матрона в связи с девятью швами на щеке.

Миссис Силсберн уставилась на меня.

– Она была в «Этом мудром дитяти»? – спросила она.

– Около двух лет, да. Господи. Под собственным именем, конечно. Шарлотта Мэйхью.

За спиной у меня, справа, возник лейтенант и смотрел на фотографию. Услышав профессиональное имя Шарлотты, он отошел от книжных полок, чтобы взглянуть на нее.

– Я не знала, что она когда-либо выступала на радио в детстве! – сказала миссис Силсберн. – Я этого не знала! Она была такой умничкой в детстве?

– Нет, на самом деле она в основном просто создавала шум. Но пела она тогда не хуже, чем сейчас. И давала прекрасную моральную поддержку. Она обычно старалась сесть за стол на передаче рядом с моим братом, Сеймуром, и всякий раз, как он говорил что-нибудь, приводившее ее в восторг, она наступала ему на ногу. Это было как рукопожатие, только ногой, – произнося эту маленькую проповедь, я держал руки на верхней перекладине стула с прямой спинкой, стоявшего возле стола. Внезапно они соскользнули, как может соскользнуть локоть со стола или барной стойки. Впрочем, я почти сразу восстановил утраченное равновесие, так что ни миссис Силсберн, ни лейтенант этого, похоже, не заметили. Затем я сложил руки. – Случались вечера, когда Сеймур был в особенно хорошей форме и приходил домой, прихрамывая. Это чистая правда. Шарлотта не просто наступала ему на ногу, она ему ее оттаптывала. Ей было все равно. Он любил тех, кто наступает ему на ногу. Любил шумных девочек.

– Ну надо же, как интересно! – сказала миссис Силсберн. – Я и знать не знала, что она была на радио или что-то подобное.

– Это Сеймур ее пристроил, вообще-то, – сказал я. – Она была дочкой остеопата, который жил в одном с нами доме на Риверсайд-драйв, – я снова положил руки на спинку стула и оперся на нее, отчасти для удобства, отчасти для позы старого деда у забора. Я наслаждался звуком собственного голоса. – Мы играли в «об крыльцо»…[12] Кому-то из вас это хоть немножко интересно?

– Да! – сказала миссис Силсберн.