Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

– Как это? С кем ты говорила? – сказал ей лейтенант. – Ты говорила с миссис Феддер?

– Я сказала, что говорила со всеми. Со всеми, кроме зардевшейся невесты. Они с женихом дали деру, – она повернулась ко мне. – Сколько сахара вы вбухали в это пойло? – спросила она с раздражением. – На вкус совершеннейший…

– Дали деру? – сказала миссис Силсберн и поднесла руку к горлу.

Матрона посмотрела на нее.

– Ладно, можете расслабиться, – посоветовала она. – Дольше проживете.

Миссис Силсберн опустилась на диван – прямо рядом со мной, между прочим. Я сидел, уставившись на матрону, и уверен, что миссис Силсберн последовала моему примеру.

– Очевидно, он уже был дома, когда они вернулись. Так что Мюриел просто берет и собирает свою сумку, и только их двоих и видели, вот так просто, – матрона демонстративно пожала плечами. Затем взяла бокал и допила. – В общем, мы все приглашены на прием. Или как это называется, когда невеста с женихом уже отчалили? Насколько я поняла, там уже собралась вся шайка-лейка. Все по телефону так веселились.

– Ты сказала, что говорила с миссис Феддер. Что она сказала? – сказал лейтенант.

Матрона покачала головой, довольно загадочно.

– Она просто чудо. Боже, что за женщина. Голос совершенно нормальный. Насколько я поняла – то есть, по ее словам, – этот Сеймур пообещал начать ходить к аналитику и исправиться, – она снова пожала плечами. – Кто знает? Может, все еще будет в ажуре. У меня уже мысли кончились от усталости, – она взглянула на мужа. – Идем. Где твоя шапочка?

Не успел я опомниться, как матрона, лейтенант и миссис Силсберн направились к парадной двери, а я, хозяин квартиры, следовал за ними. Теперь я уже заметно шатался, но, поскольку никто не обернулся, думаю, мое состояние осталось незамеченным.

Я услышал, как миссис Силсберн сказала матроне:

– Вы собираетесь заглянуть к ним или как?

– Я не знаю, – послышался ответ. – Если и заглянем, то лишь на минутку.

Лейтенант вызвал лифт, и все трое стояли, оцепенело глядя на циферблат. Слова, похоже, были им больше не нужны. Я стоял на пороге квартиры, в нескольких футах от них, и смотрел на них затуманенным взглядом. Когда дверь лифта открылась, я попрощался с ними, вслух, и три их головы слаженно повернулись ко мне.

– Ой, всего доброго, – отозвались они, а потом, когда дверь лифта закрылась, я услышал, как матрона прокричала: – Спасибо за напиток!

Я вернулся в квартиру, с трудом держась на ногах и пытаясь на ходу расстегнуть китель или рывком распахнуть его.

Мое возвращение в гостиную горячо приветствовал мой единственный оставшийся гость, о котором я совсем забыл. Когда я вошел в комнату, он поднял мне навстречу наполненный бокал. Да что там, он буквально взмахнул им, размашисто кивая и усмехаясь, как если бы настал наконец миг ликования, которого мы оба так долго ждали. Я понял, что наше воссоединение не вызывает у меня ответной усмешки. Но помню, что похлопал старичка по плечу. А затем подошел к дивану, тяжело сел прямо напротив него и закончил расстегивать китель.

– У вас есть дом, куда пойти? – спросил я его. – Кто за вами ухаживает? Горлицы в парке?

В ответ на эти провокационные вопросы мой гость поднял бокал с еще большим апломбом, взмахнув в мою сторону «томом коллинсом», словно кружкой пива. Я закрыл глаза и растянулся на диване, с ногами. Но комната от этого закружилась. Я сел и спустил ноги на пол, но так поспешно и неуклюже, что пришлось взяться за кофейный столик для равновесия. Минуту-другую я сидел, ссутулившись, с закрытыми глазами. Затем, не вставая, потянулся за графином и налил себе бокал, пролив немного «тома коллинса» с кубиками льда на столик и на пол. Еще несколько минут я просидел с бокалом в руках, так и не отпив, а затем поставил в лужицу на кофейном столике.

– Хотите знать, откуда у Шарлотты те девять швов? – спросил я вдруг тоном, показавшимся мне совершенно нормальным. – Мы были на озере. Сеймур написал Шарлотте и пригласил к нам в гости, и ее мама ей наконец разрешила. Что случилось: как-то утром она сидела посреди нашей подъездной дорожки и гладила Букину кошку, и Сеймур бросил в нее камнем. Ему было двенадцать. Вот и вся история. Он сделал это потому, что она была так прекрасна, сидя посреди дорожки с Букиной кошкой. И все это поняли, господи боже: я, Шарлотта, Бука, Уэйкер, Уолт, вся семья, – я уставился на оловянную пепельницу на кофейном столике. – Шарлотта ни слова ему не сказала об этом. Ни слова.