Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Временами, признаюсь, я нахожу, что выбирать мне особенно не приходится, но в возрасте сорока лет я смотрю на своего старого приятеля, рядового читателя, как на последнего наперсника современности, а мне весьма настойчиво советовал задолго до того, как я вышел из подросткового возраста, один из наиболее пламенных и притом наименее напыщенных выпускающих умельцев, которых я когда-либо знал лично, чтобы я старался сохранять ясный и трезвый взгляд на преимущества таких отношений, какими бы причудливыми или ужасными они ни были; в моем случае он предвидел их в прямом порядке. Вопрос в том, как может писатель лицезреть эти преимущества, если он понятия не имеет, каков его рядовой читатель? Обратное, вне всякого сомнения, встречается довольно часто, но где это видано, чтобы автора рассказа спрашивали, каков, по его мнению, его читатель? К большому моему везению, позволяющему мне еще побрыкаться и изложить свою точку зрения – и я не думаю, что эта точка зрения выдержит продолжительное муссирование, – я много лет назад выяснил практически все, что мне нужно знать о моем рядовом читателе, то есть, боюсь, о вас. Я опасаюсь, что вы станете всячески от этого открещиваться, но я по большому счету не в том положении, чтобы доверять вашим словам. Вы обожаете птиц. Почти как герой рассказа Джона Бакена под названием «Скула-Скерри»[14], который Арнольд Л. Шугармен-младший вынудил меня прочесть в ходе весьма скверно организованного ученичества, вы из тех, кто превозносит птиц просто потому, что они распаляют ваше воображение; они вас очаровывают по той причине, что «они, вероятно, из всех созданий божьих ближе прочих к чистому духу – эти малютки с нормальной температурой 125°»[15]. И вы наверняка, подобно старику Джону Бакену, передумали в этой связи немало восторженных мыслей; не сомневаюсь, что вы повторяли про себя:

«Королек, у которого желудок не больше боба, перелетает Северное море! А краснозобик, гнездящийся на таком крайнем севере, что его гнездовье видели от силы три человека, летает на отдых в Тасманию!» Мне, понятное дело, не стоит рассчитывать, что мой собственный рядовой читатель окажется одним из этих троих, видевших гнездовье краснозобика, но я, по крайней мере, чувствую, что знаю его – вас – достаточно хорошо, чтобы догадываться, какого рода жест великодушия от меня теперь ожидается. В духе tête-à-tête, установившемся между нами, старый наперсник, пока мы не присоединились к остальным, во всем поднаторевшим, включая, я уверен, и великовозрастных бунтарей, норовящих запулить нас на луну, Бродяг Дхармы, создателей сигаретных фильтров для людей с понятием, побитых битников и потрепанных трепачей, избранных служителей культа, всех этих величавых экспертов, доподлинно знающих, как нам следует и как не следует распоряжаться нашими скромными половыми органами, всех этих бородатых и чванливых молодых недоучек, гитаристов-самоучек, дзенских сорвиголов и корпорации эстетствующих пижонов, взирающих с высоты своих невысоких умов на эту расчудесную планету, на которой (пожалуйста, не затыкайте меня) были Христос, Шекспир и Килрой[16], – так вот, пока мы не присоединились к остальным, говорю вам с глазу на глаз, старый друг (с опасливым чувством взаимности), примите от меня, пожалуйста, этот безыскусный букетик скороспелых скобок: (((()))). Мне кажется, я рассчитываю, самым нефлоральным образом, что вы их и вправду примете, без всяких проволочек, в качестве кривоногого – колченогого – свидетельства моего текущего состояния ума и тела. Выражаясь профессионально, то есть единственным способом, когда-либо доставлявшим мне подлинное удовольствие выражаться (и, чтобы уж напрочь вам опротиветь, я говорю на девяти языках, причем непрестанно, четыре из которых мертвее мертвых) – выражаясь, повторюсь, профессионально, я экстатически счастливый человек. Никогда еще со мной такого не было.

Ну разве только один раз, в четырнадцать лет, когда я написал рассказ, в котором все действующие лица были отмечены гейдельбергскими дуэльными шрамами[17]: герой, злодей, героиня, ее старая нянька, все лошади и собаки. Тогда я был разумно счастлив, могли бы вы сказать, но не экстатически, не как сейчас. Однако к делу: так уж вышло, что мне известно, возможно, лучше, чем кому бы то ни было, что экстатически счастливый пишущий человек часто бывает совершенно невыносим для окружающих. Разумеется, поэты в таком состоянии гораздо более «проблемны», но даже прозаик, подвергшийся подобной напасти, равным образом не властен над собой в приличном обществе; напасть, будь она даже высшего порядка, есть напасть.

И хотя я считаю, что экстатически счастливый прозаик может сделать немало хорошего в печати – наилучшего, смею надеяться, – верно и, сдается мне, бесконечно очевиднее и то, что он не может быть ни умеренным, ни сдержанным, ни кратким; он почти полностью теряет короткие абзацы. Его не удержать – разве только изредка и, как я подозреваю, на спадах.