По большому счету я воспроизвел эти два пассажа в попытке предельно ясно изложить свою позицию по отношению к тому массиву данных, который я надеюсь здесь собрать, – в некоторых кругах бытует мнение, скажу без малейшего колебания, что в таком вопросе автор не может быть слишком прямодушен или поспешен. Впрочем, отчасти мне будет отрадно подумать, помечтать о том, что эти две короткие цитаты, вполне возможно, послужат хорошим подспорьем для относительно нового поколения литературных критиков – многих работников (солдат, можете вы, мне кажется, сказать), которые проводят долгие часы, зачастую с угасающими надеждами на признание, в наших оживленных неофрейдистских клиниках искусства и литературы. Особенно, пожалуй, для тех совсем еще юных студентов и еще более зеленых клиницистов, которые откровенно пышут психическим здоровьем, необремененные (бесспорно, надо думать) врожденной тягой (фр. attrait) к прекрасному, и однажды намереваются получить степень в области эстетической патологии. (По общему мнению, я испытываю к этой теме трепетное отношение с тех самых пор, как мне исполнилось одиннадцать, и я смотрел, как художника и Болезного Мужа, коего я любил больше всех на свете, на тот момент еще в коротких штанишках, обследовала авторитетная группа профессиональных фрейдистов в течение шести часов и сорока пяти минут. На мой не всецело достоверный взгляд, они подошли вплотную к тому, чтобы взять мазок у него из мозга, и многие годы я живу с мыслью, что только поздний час – два пополуночи – отвадил их от этого шага. Посему моя речь будет поистине трепетной. Но не выспренной. Впрочем, признаю, что граница или грань между этими понятиями весьма тонка, но я бы хотел попробовать прогуляться по ней еще с минуту; готовы вы к этому или нет, но я прождал долгие годы, пока смог собрать эти сантименты и разделаться с ними). О таком сенсационном, чрезвычайно плодовитом художнике, разумеется, расходится по всем весям масса всевозможных слухов – и я ссылаюсь исключительно на художников, поэтов и прочих Dichter[19]. Согласно одному из этих слухов – и, на мой взгляд, наиболее захватывающему, – он никогда, ни даже в темные века, предшествовавшие психоанализу, не испытывал почтения к своим профессиональным критикам, при его в целом неразумных взглядах на общество, и просто-напросто имел обыкновение сваливать их в одну кучу с echt[20] издателями, галеристами и прочими, пожалуй, завидно процветающими приверженцами искусства, которые, как он обмолвился, предпочли бы другую, возможно, более чистую работу, если бы могли ее получить. Но, что чаще всего можно услышать, по крайней мере, в наши дни, о любопытно-плодовитом-однако-недужном поэте ли, художнике, это, думается мне, что он неизбежно представляет собой этакого колоссального, но однозначно «классического» невротика; помешанного, который лишь изредка, да и то не всерьез, желает избавиться от своего помешательства; или, выражаясь нормальным языком, Болезного Мужа, который чаще, чем хотелось бы, хотя, как говорят, он это по-детски отрицает, издает ужасные крики боли, словно бы готовый чистосердечно отринуть свое искусство и душу, лишь бы испытать то, что у других людей считается нормальным самочувствием, однако же (как гласят эти самые слухи), когда в его нездорового вида комнатку кто-то вторгается – причем, не так уж редко, кто-то искренне любящий его – и страстно допытывается, что у него болит, он либо отмахивается, либо, судя по всему, не в состоянии обсуждать это в более-менее конструктивной клинической манере, а по утрам, когда даже великие поэты и художники, по-видимому, чувствуют себя несколько бодрее, чем обычно, он исполняется несравненной извращенной решимостью перетерпеть свою болезнь, как будто при свете очередного, предположительно рабочего дня он вспомнил, что все люди, в том числе здоровые, рано или поздно умирают, и обычно не без некоторой горечи, но его, счастливчика, во всяком случае, прикончит самый стимулирующий спутник, болезнь это или что, из всех ему известных. В целом, как бы предательски это ни звучало в моих устах, но с таким мертвым художником в ближайших родственниках, на которого я ссылаюсь на протяжении всей этой околополемики, я не понимаю, как можно рационально заключить, что этот последний общий слух (навязший в зубах) не основан на приличном количестве весомых фактов. Пока мой выдающийся родственник был жив, я следил за ним – почти буквально, думается мне порой, – точно ястреб. По всем логическим определениям он действительно был больной особью, он действительно издавал в свои худшие ночи и сумерки не только крики боли, но и крики о помощи, а когда номинальная помощь прибывала, он действительно отказывался внятно и понятно говорить, где у него болит. И все равно я открыто пререкаюсь с признанными экспертами в этих вопросах – филологами, биографами и особенно теперешней верховной интеллектуальной аристократией, получившей образование в одной из больших публичных школ психоанализа, – и пререкаюсь я с ними самым ожесточенным образом вот почему: они не слушают, как следует, крики боли, когда их кто-то издает. Конечно, где им. Они – высшая знать оловянноухих. С таким негодным оснащением, с такими-то ушами, разве можно отследить боль по одному качеству звука, откуда она исходит? С таким дрянным оснащением, думается мне, лучшее, что можно уловить и, может быть, определить, – это несколько случайных тонких обертонов – едва ли полифонию, – исходящих из трудного детства или нарушенного либидо. Но откуда действительно исходит основная масса, амбулаторный груз боли? Откуда она должна исходить? Не провидец ли истинный поэт или художник? Больше того, не единственный ли он провидец, какой у нас есть? Уж точно это не ученый, уж явно не психиатр. (Единственным великим поэтом от психоанализа был несомненно сам Фрейд; он и сам отличался некоторой слуховой патологией, но кто в здравом уме стал бы отрицать, что его труды – это труды эпического поэта?) Прошу прощения, я уже закругляюсь. Какая часть человеческой анатомии неизбежно принимает на себя наибольшую нагрузку у провидца? Разумеется, глаза. Дорогой рядовой читатель (если вы еще здесь), сделайте мне, пожалуйста, последнее одолжение: перечитайте те два коротких пассажа из Кафки и Кьеркегора, с которых я начал. Разве не ясно? Разве эти крики исходят не прямо из глаз? При всех противоречиях в отчете коронера – назовет ли он причиной смерти туберкулез, одиночество или самоубийство, – разве непонятно, как умирает истинный художник-провидец? Смею сказать (и все, что последует на этих страницах, очень может быть, основывается на допущении, что я, по крайней мере, почти прав) – смею сказать, что истинного художника-провидца, олуха царя небесного, умеющего создавать красоту и создающего ее, ослепляют до смерти главным образом его собственные угрызения совести, слепящие формы и цвета его собственной священной человеческой совести.
