Я высказал свое кредо. И успокаиваюсь. Я вздыхаю – боюсь, счастливо. Закуриваю «Мурад» и перехожу, с божьей помощью, к другим вещам.
Теперь немного (постараюсь быть кратким) о том подзаголовке сверху афиши, «Представление». Главным героем моего повествования – по крайней мере, в моменты проблеска сознательности, когда мне удастся обуздать себя и заставить сидеть смирно, – будет мой покойный старший брат, Сеймур Гласс, который (и я, пожалуй, предпочту сказать это в единственном некрологоподобном предложении) в 1948 году, в возрасте тридцати одного года, отдыхая с женой во Флориде, покончил с собой. При жизни он был много чем и много для кого, и буквально всем для своих братьев и сестер в нашем довольно обширном семействе. Он был для нас вне всяких сомнений воплощением всего подлинного: нашим синеполосым единорогом, нашим бифокальным зажигательным стеклом[21], нашим гениальным консультантом, нашей ходячей совестью, нашим суперкарго и единственным настоящим поэтом, и неизбежно, думается мне, поскольку в число его сильных сторон никогда не входила скрытность, а кроме того, в детстве на протяжении семи лет он был гвоздем детской радиовикторины, вещавшей на всю Америку, так что едва ли хоть что-то не вошло в эфир, так или иначе – неизбежно, думается мне, он также был нашим довольно-таки скандально известным «мистиком» и «неуравновешенным типом». И раз уж я, похоже, намерен, не сходя с места, выложиться на всю катушку, далее я изложу – если можно изложить крик души, – что неважно, вынашивал он или нет планы свести счеты с жизнью, он был единственным, с кем я запросто находил общий язык, с кем корефанился, он был тем, кто чаще да, чем не соответствовал классическому образу мукты в моем представлении, вопиюще просветленного человека, познавшего Бога. Так или иначе, для рассказа о подобной личности не годится ни одна из коротких форм повествования, известных мне, и я не в силах помыслить о ком-либо – и меньше всего о себе, – кто бы попытался описать его в один присест или в более-менее заурядной серии подходов, распределенных по месяцам или годам. Я подхожу к сути: в мои изначальные планы по этой общей теме входило написать короткий рассказ о Сеймуре и назвать его «СЕЙМУР – ОДИН», чтобы большой «ОДИН» служил бы мне, Братку Глассу, встроенным прибором даже в большей степени, чем читателю – этаким ярким указанием, что за ним логически последуют и другие рассказы: Сеймур Два, Три и, возможно, Четыре. Этих планов больше нет. А если и есть – я подозреваю, что это гораздо более вероятно, учитывая обстоятельства, – они ушли в подполье, пожалуй, с пониманием того, что я постучу три раза, когда буду готов. Но в данном случае я кто угодно, но только не автор короткого рассказа, покуда речь идет о моем брате. Кто же я есть, так это, думается мне, тезаурус сумбурных вступительных замечаний о нем. Полагаю, что, по существу, я остаюсь тем, кем и был почти всегда, – рассказчиком, только с крайне настоятельными личными мотивами. Я хочу представить вам Сеймура, хочу дать его описание, хочу раздать реликвии, амулеты, хочу распотрошить бумажник и пустить по кругу фотокарточки, хочу довериться нюху. В таком настрое я не смею помышлять о чем-то вроде короткой формы. Он поглощает мелких толстых сумбурных писателей вроде меня без остатка.
Но я могу поведать вам премного подробностей не самого лестного толка. Вот ведь, я столько всего рассказываю, каталогизирую о моем брате. Я чувствую, что вы не могли этого не заметить. Вы также могли заметить – знаю, это не всецело ускользнуло от моего внимания, – что все, сказанное мною до сих пор о Сеймуре (и о его, так сказать, группе крови в целом), представляет собой фактурный панегирик. Тут есть о чем подумать, в самом деле. Пусть я пришел не затем, чтобы хоронить, но чтобы эксгумировать и, как несложно догадаться, славословить, тем не менее есть у меня подозрение, что здесь в некотором смысле поставлена на карту повсеместно признаваемая честь выдержанных беспристрастных рассказчиков. Неужели у Сеймура не было прискорбных недостатков, ни пороков, ни малодушия, которые можно было бы описать, хотя бы мельком? Кем он все-таки был? Святым?
