На данный момент мне не кажется обычной фамильярностью упомянуть, что я уже не первый раз пишу о брате. Если уж на то пошло, я мог бы, по всей вероятности, признать, стоит лишь добродушно мне подмигнуть, что едва ли найдется такое время, когда бы я о нем не писал, и, если бы, предположительно под дулом пистолета, мне пришлось завтра же сесть и написать рассказ о динозавре, не сомневаюсь, что я бы непроизвольно наделил этого малого каким-нибудь жестом, отличавшим Сеймура, – исключительно очаровательной манерой откусывать соцветие болиголова или, скажем, повиливать тридцатифутовым хвостом. Отдельные люди – не из близких друзей – спрашивали меня, много ли от Сеймура я вложил в юного главного героя моего опубликованного романа. Вообще-то большинство этих людей меня не спрашивали; они утверждали. Когда же я начинал возражать им, у меня, как оказалось, возникала сыпь, но я скажу, что никто из знавших моего брата не спрашивал меня об этом и ничего подобного не утверждал, за что я признателен и, в некотором смысле, немало удивлен, поскольку приличное число моих главных героев бегло и красноречиво говорят по-манхэттенски, обладают повальной склонностью врываться туда, куда большинство набитых дураков боятся ступить, и большинство из них подвергается преследованию Сущности, которую я мог бы определить весьма грубым образом как Горного Старца. Но что я могу и должен сказать, так это что я написал и опубликовал два рассказа непосредственно о Сеймуре. Второй из них, опубликованный в 1955 году, представляет собой всеобъемлющее описание дня его свадьбы в 1942-м. Рассказ получился до того подробным, что еще бы немножко, и читатели могли бы уносить с собой в качестве сувениров слепки следов каждого до последнего свадебного гостя, но надо заметить, что сам Сеймур – виновник торжества – физически так и не появился на тех страницах.
С другой стороны, в первом из двух моих рассказов, значительно более коротком, написанном в конце сороковых, он не только появлялся во плоти, но и ходил, говорил, загорал на пляже и вышибал себе мозги в последнем абзаце. Тем не менее несколько ближайших, хоть и разбросанных по миру, членов моего семейства, которые регулярно выискивают в моих прозаических публикациях мелкие формальные ошибки, мягко мне указали (слишком мягко, черт возьми, тогда как обычно набрасываются на меня как граммар-наци), что молодой человек в том первом рассказе, этот «Сеймур», который ходил и говорил, не говоря о том, что стрелялся, совсем не похож на Сеймура, но, как ни странно, имеет разительное сходство – страшно сказать, алле-гоп – со мной. Что, думается мне, соответствует истине, хотя бы настолько, чтобы заставить меня почувствовать укор со стороны мастера. И пусть не существует хорошего оправдания такому faux pas[22], я не могу не упомянуть, что тот конкретный рассказ был написан всего через пару месяцев после смерти Сеймура и довольно в скором времени после того, как я вернулся, подобно «Сеймуру» из рассказа и реальному Сеймуру, из европейского Театра Военных Действий. В то время я пользовался очень скверно подлатанной, если не сказать неуравновешенной, немецкой пишущей машинкой.
Ох, и крепкая штука это счастье! Так восхитительно раскрепощает. Я чувствую себя свободным и готовым рассказать вам именно то, что вам, должно быть, уже не терпится услышать. Иными словами, если вы больше всего на свете любите этих маленьких созданий чистого духа с нормальной температурой 125°, а я знаю, что это так, тогда из этого естественным образом следует, что почти так же сильно вы любите человека – боголюбца, богоборца (и, очевидно, почти никогда чего-то среднего), – способного написать стихотворение, достойное звания стихотворения. Такой человек – краснозобик среди людей, и я спешу поделиться с вами тем немногим, что мне довелось узнать о его полетах и горячем сердце.
