Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

К счастью, давать ответ на этот вопрос не входит в мои обязанности. (О, счастливый день!) Позвольте мне сменить тему и сказать не колеблясь, что он обладал набором личностных качеств, не уступавших в разнообразии продукции фирмы «Хайнц», которые с различными хронологическими интервалами чувствительности или тонкокожести грозили подтолкнуть каждого несовершеннолетнего члена семьи к бутылке. Перво-наперво нельзя не отметить одной довольно-таки кошмарной черты, свойственной всем богоискателям, ведущим свои поиски – и, по-видимому, с большим успехом – в таких несусветных местах, как радиопередачи, газетные статьи, такси с подкрученными счетчиками, то есть буквально повсюду. (Мой брат, к вашему сведению, отличался большую часть своей взрослой жизни несносной привычкой обследовать заполненные пепельницы указательным пальцем, раздвигая окурки по краям и улыбаясь при этом от уха до уха, словно ожидал увидеть там самого младенца Христа, свернувшегося калачиком, и ни разу он не выглядел разочарованным.)

Так вот, черта, свойственная всякому религиозно продвинутому человеку, не обязательно сектанту (и я любезно включаю в определение «религиозно продвинутого», невзирая на его пошлость, всех христиан в понимании великого Вивекананды: «Видишь Христа, значит христианин; остальное слова».), – типичной отличительной чертой такого человека является то, что он очень часто ведет себя как дурак, если не сказать дебил. Это испытание для семьи, когда в ней есть подлинный гений, на которого невозможно рассчитывать, чтобы он всегда держался подобающим образом. Я уже почти закончил каталогизировать, но не могу остановиться прямо сейчас, не дав описания его, на мой взгляд, самой трудной личной характеристики. Это касается особенностей его речи – или, скорее, аномального спектра этих особенностей. Он мог быть либо сдержан, как монастырский привратник – иногда днями, неделями напролет, – либо тараторить без умолку. Когда он бывал на взводе (замечу для ясности, что его вечно кто-нибудь заводил, а затем, разумеется, подсаживался поближе, чтобы выедать ему мозг) – когда он бывал на взводе, ему ничего не стоило проговорить несколько часов кряду, иной раз без малейшего снисхождения к тому, что в комнате мог находиться кто-то другой, двое или десять человек. Он был вдохновенным говоруном, говорю это со всей возможной твердостью, но даже самый велеречивый и умелый говорун не может, выражаясь очень мягко, постоянно заботиться о слушателях. И говорю я это, должен заметить, не столько вследствие какого-то вздорно-великодушного побуждения вести «честную игру» с моим невидимым читателем, сколько – что, кажется, гораздо хуже, – потому, что считаю, что этому конкретному говоруну не страшна почти никакая выволочка.

Во всяком случае, от меня. Уникальность моего положения состоит в том, что я могу откровенно называть брата неугомонным говоруном – что, на мой взгляд, эпитет довольно скверный – и в то же время расслабленно посиживать, прямо как, боюсь сказать, тип с тузами в обоих рукавах, непринужденно припоминая тьму тьмущую смягчающих обстоятельств (хотя «смягчающих» не самое подходящее слово). Я могу сплавить их все в одно: к тому времени, как Сеймур стал сформировавшимся юношей – годам к шестнадцати, семнадцати, – он не только научился контролировать свое исконное просторечие, свои далеко не высшего нью-йоркского света обороты, но уже выработал свой собственный предельно точный поэтический словарь. Его говорение, его монологи, его почти что тирады отличались такой же заботой о слушателях – во всяком случае, для многих из нас, – как, скажем, бо́льшая часть произведений Бетховена после того, как ему перестал мешать слух, и, может быть, я имею в виду прежде всего, хотя это отдает придирчивостью, квартеты си бемоль мажор и до диез минор. Так или иначе, у нас в семье было семеро детей, изначально. И так уж вышло, что никто из нас не страдал косноязычием. Это нешуточное дело, когда в доме с шестью от природы одаренными ораторами и толкователями имеется единогласный чемпион-говорун. Впрочем, он никогда не стремился к этому званию.

И страстно желал увидеть, чтобы хоть кто-нибудь из нас сумел превзойти или хотя бы переговорить его в беседе или споре. Тоже мне проблема, можно подумать, и, хотя сам он никогда не замечал ее – у него, как и у всех, были свои слепые пятна, – некоторым из нас она не давала покоя. Факт в том, что никто не мог отнять у него это звание, и пусть, думается мне, он отдал бы все на свете, лишь бы лишиться его – это несомненно самое что ни на есть нешуточное дело, и я не сумею проникнуть в его суть в течение ближайших лет, – он так и не нашел для этого вполне элегантного способа.