Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

С самого начала 1948 года я сижу – буквально, по мнению родственников, – на записной книжке с отрывными листами, населенной сто восемьдесят четырьмя короткими стихотворениями, написанными моим братом в течение последних трех лет его жизни, как в армии, так и вне ее, но большей частью в ней. В скором времени я намереваюсь – это вопрос нескольких дней или недель, говорю я себе – отобрать порядка ста пятидесяти стихотворений и дать добро первому желающему издателю, располагающему отглаженным парадным костюмом и достаточно чистыми серыми перчатками впридачу, унести их прямиком к своим мрачным печатным станкам, где их, по всей вероятности, упакуют в двухцветную суперобложку, снабженную клапаном на обороте, с несколькими любопытно язвительными напутственными замечаниями, какие по традиции положено делать «именитым» поэтам и писателям, без малейшего стеснения комментирующим на публике творчество своих собратьев по перу (обычно приберегая свои более радушные комплименты для друзей, не столь одаренных коллег, иностранцев, ярких выскочек и тружеников иных областей), а далее их ждут воскресные литературные рубрики, где, если найдется место, если обзор новой большой исчерпывающей биографии Гровера Кливленда не слишком растянется, их лаконично представит любителям поэзии кто-нибудь из группки типичных педантов на скромной зарплате, рабочих лошадок, которым можно доверить обзор нового поэтического сборника, не рассчитывая на особенную мудрость или страстность – лишь на лаконичность.

(Не думаю, что я черкану еще одну такую желчную филиппику. А если не удержусь, постараюсь быть столь же прозрачным.) Так вот, принимая во внимание, что я просидел на этих стихотворениях уже больше десяти лет, было бы… ну, что ли, освежающе-правильным и не предосудительным с моей стороны назвать две, на мой взгляд, главные причины, побудившие меня встать с них.

И я бы предпочел упаковать обе эти причины в один абзац, точно в вещмешок, отчасти потому, что мне хочется, чтобы они были рядышком, отчасти потому, что испытываю, возможно, опрометчивое ощущение, что они мне больше не понадобятся в этом путешествии.

Во-первых, это вопрос семейного свойства. В этом несомненно нет ничего необычного, возможно, это даже куда более обычно, чем мне представляется, однако у меня имеются в живых четверо литературно подкованных и весьма несдержанных на язык младших братьев и сестер, частично еврейских, частично ирландских и частично, надо полагать, минотавровых кровей: два мальчика, один из которых, Уэйкер, в прошлом странствующий картезианский монах-репортер, теперь остепенившийся, а другой, Зуи, не менее рьяно призванный и избранный всеконфессиональный актер, в возрасте тридцати шести и двадцати девяти лет соответственно; и две девочки, одна из которых, Фрэнни, начинающая молодая актриса, а другая, Бука, энергичная платежеспособная уэстчестерская матрона, в возрасте двадцати пяти и тридцати восьми лет, соответственно. Начиная с 1949 года все эти четверо высокопоставленных особ периодически – из семинарии, школы-интерната, с акушерского этажа Женской больницы и из комнаты для занятий студентов по обмену в трюме «Королевы Елизаветы», в перерывах между, понятное дело, экзаменами и генеральными репетициями, утренями и двухчасовыми кормлениями – направляли мне по почте расплывчатые, но явно угрожающие ультиматумы, намекая, что меня ждет, если я не потружусь в скором времени как-нибудь распорядиться Сеймуровыми стихотворениями. Следует пояснить и, пожалуй, немедля, что я не только человек пишущий, но также член кафедры английского языка на полставки в колледже для девочек в верхней части штата Нью-Йорк, неподалеку от канадской границы.