Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Живу я один (однако без кошки, о чем желаю всех уведомить), в скромнейшем, если не сказать презренном, домишке, в лесной чащобе на дальнем склоне горы. Не считая студентов, преподавателей да немолодых официанток, я мало с кем вижусь в течение рабочей недели и года. Короче говоря, я отношусь к той категории литературных затворников, которых, несомненно, можно вполне успешно изводить и травить по почте. У каждого есть свой предел прочности, и я уже не в состоянии открывать свой почтовый ящик без нервного тремора при мысли о том, что среди каталогов сельскохозяйственного оборудования и банковских выписок меня ждет открытка, длинная, болтливая и грозная, от кого-нибудь из братьев или сестер, двое из которых, стоит отметить, пишут шариковой ручкой. Вторая моя главная причина выпустить эти стихотворения в свет, опубликовать их, имеет не столько эмоциональную, сколько, в некотором смысле, физическую подоплеку. (Что приводит нас, о чем я заявляю гордый, как павлин, в трясины риторики.) Тема воздействия радиоактивных частиц на человеческое тело, столь актуальная в текущем 1959 году, вовсе не нова для старых любителей поэзии. При умеренном использовании первоклассные стихи представляют собой отличную и обычно быстродействующую форму термотерапии. Как-то раз в армии, когда у меня три с лишним месяца не проходил, назовем это, амбулаторный плеврит, первое настоящее облегчение пришло ко мне не раньше, чем я положил в карман рубашки совершенно невинный с виду томик лирики Блейка и поносил его день-другой как припарку. Впрочем, крайности всегда рискованны и, как правило, весьма губительны, и опасность длительного контакта со всякой поэзией, которая, похоже, превосходит то, что нам хорошо известно под видом первоклассных стихов, нельзя недооценивать. В любом случае мне бы полегчало, если бы стихи моего брата преодолели эти узкие общие рамки, по крайней мере, ненадолго. Я испытываю умеренное, но основательное жжение. И по причине, как мне кажется, вполне здравой: большую часть своей юности и всю взрослую жизнь Сеймура влекла сперва китайская, а затем, с не меньшей силой, японская поэзия, и никакая другая поэзия мира не вызывала у него подобного влечения[23]. Я, разумеется, никак не могу взять и выяснить, насколько хорошо или плохо мой дорогой рядовой читатель, порядком замученный, знаком с китайской или японской поэзией. Рассудив тем не менее, что даже краткое ее обсуждение может, по всей вероятности, пролить немало света на личность моего брата, я думаю, что мне сейчас совсем не время проявлять сдержанность и умеренность. В своих наиболее действенных образцах китайская и японская классическая поэзия представляет собой, как мне кажется, ясные высказывания, способные радовать, просвещать или расширять кругозор званого подслушника на волосок от жизни. Они могут быть и часто бывают на редкость благозвучны, но я бы сказал, что о китайском или японском поэте, который не в силах передать вкуса настоящей хурмы или настоящего краба, или ощущения настоящего комариного укуса в настоящую руку, и неважно, насколько длинны, необычны или обворожительны его семантические или интеллектуальные жилы и как заманчиво они тренькают, никто на Загадочном Востоке по большому счету не станет говорить всерьез, если вообще обмолвится. Моя неизбывная нутряная экзальтация, которую, на мой взгляд, я справедливо, пусть и не единожды, называю счастьем, угрожает, как я понимаю, превратить настоящую композицию в дурацкий монолог. Тем не менее даже у меня, пожалуй, не достанет дерзости сказать, что составляет самую чудодейственную суть мастерства китайского или японского поэта. Впрочем, кое-какие соображения на этот счет (вы ведь не ждали другого?) у меня имеются. (Не тешу себя мыслью, что это именно то, что я ищу, но не могу просто так от них отмахнуться.) Как-то раз, прорву лет тому назад, когда нам с Сеймуром было по восемь и шесть лет, наши родители устроили вечеринку для почти шестидесяти человек в нашем номере из трех с половиной комнат в старом нью-йоркском отеле «Аламак». Они официально прощались с водевилем, и это было событие столь же эмоциональное, сколь и праздничное. Около одиннадцати вечера нам с Сеймуром позволили встать с кровати и прийти посмотреть. И мы не просто посмотрели. По просьбам гостей и без всякого возражения с нашей стороны мы танцевали и пели, сперва по отдельности, затем вместе, как часто делают дети нашего круга. Но в основном мы просто наблюдали. Ближе к двум ночи, когда гости стали расходиться, Сеймур попросил Бесси, нашу маму, позволить ему подать им верхнюю одежду, которая была развешана, разложена и разбросана по всей квартире, даже в ногах кровати нашей спящей младшей сестренки.