А теперь Памятка. Представляемая с чувством гордости и смирения. Гордости – потому, что… ну оставлю это при себе. А смирения – потому, что это может дойти до иных из моих ученых товарищей – ветеранов межведомственных острот, всех, – и есть у меня догадка, что это конкретное приложение рано или поздно будет названо «Предписанием Девятнадцатилетнего для Писателей, Братьев и Перенесших Скарлатину, Которые Сбились с Пути и Не Могут Следовать Далее». (Ну что ж. Остряков надо знать в лицо. К тому же я чувствую, что мои чресла чудно препоясаны по такому случаю.)
Прежде всего, думается мне, это был самый длинный критический комментарий Сеймура из всех, какие он давал на мои Литературные Потуги, – и, если уж на то пошло, самое длинное не устное коммюнике, какое я когда-либо получал от него. (Мы очень редко писали личные письма друг другу, даже во время войны.)
Это было написано карандашом, на нескольких листах нотной бумаги, от которых наша мама избавила отель «Бисмарк» в Чикаго несколькими годами ранее. Сеймур отвечал мне на, несомненно, самый мой амбициозный писательский блок на тот момент. Год был 1940-й, и мы оба еще жили в родительских весьма плотно заселенных апартаментах на Восточных Семидесятых. В свои двадцать один я был настолько неприкаян, насколько может быть лишь, скажем так, молодой и еще не издававшийся желторотый писатель. Сеймур в свои двадцать три только что начал пятый год преподавания английского в одном нью-йоркском университете. Ну что ж, засим без сокращений. (Я предвижу некоторое смущение разборчивого читателя, но Наихудшее, думается мне, будет вызвано овациями. Я прикинул, что, если уж овации не смущают меня, не вижу причин, почему они должны смущать еще какую-то живую душу.)
ДОРОГОЙ СТАРЫЙ ТИГР, КОТОРЫЙ СПИТ:
Интересно, много ли на свете читателей, листающих рукопись, пока автор храпит в той же самой комнате? Эту я сам захотел посмотреть.
Твой голос в этот раз был почти слишком. Думаю, твоя проза становится сплошным театром под стать твоим персонажам. Я столько всего хочу сказать тебе и понятия не имею, с чего начать.
Сегодня я написал нечто вроде целого письма декану Филологического Факультета, представь себе, которое показалось мне очень похожим на тебя. Это доставило мне такое удовольствие, что я решил рассказать тебе. Письмо было прекрасное. По ощущению оно напоминало одну субботу из прошлой весны, когда я пошел на Die Zauberflöte[35] с Карлом, Эми и той престранной девушкой, которую они привели для меня, и я был в твоей зеленой удавке. Я не говорил тебе, что носил ее. [Здесь он ссылается на один из четырех дорогих галстуков, которые я купил за сезон до того. Я запретил всем моим братьям – в особенности Сеймуру, которому было легче всех добраться до них, – приближаться к комоду, где я держал их. Я их хранил, лишь отчасти шутки ради, в целлофане.] Я не испытывал вины, когда носил ее, – только смертельный страх, что ты вдруг выйдешь на сцену и увидишь, как я сижу там, в темноте, в твоем галстуке. Письмо было слегка другим. Мне пришло на ум, что, если бы ситуация повернулась в обратную сторону и ты написал бы письмо, похожее на меня, тебя бы это удручало. Я сумел почти выбросить это из головы. Одна из немногих вещей, оставшихся в мире, кроме самого этого мира, которые каждый день печалят меня, это осознание того, что тебе не нравится, если Бука или Уолт говорят, что ты сказал что-то похожее на меня. Ты воспринимаешь это почти как обвинение в плагиате, этакое посягательство на твою индивидуальность. Разве это так плохо, что мы иногда говорим похоже? Мембрана между нами совсем тонкая. Разве для нас так важно держать в уме, что есть чье? В тот раз, позапрошлым летом, когда меня так долго не было, я сумел вычислить, что мы с тобой и З. были братьями уже как минимум четыре инкарнации, если не больше. Разве это не прекрасно? Разве индивидуальность каждого из нас не начинается для нас в той точке, где мы признаем наши чрезвычайно тесные взаимосвязи и принимаем как неизбежность заимствование друг у друга шуток, талантов, чудачеств? Ты заметил, что галстуки я не включил? Я считаю, что галстуки Братка – это галстуки Братка, но мне приятно заимствовать их без разрешения.
