Тебе, наверно, ужасно думать, что у меня на уме галстуки и прочие вещи, а не твой рассказ. Это не так. Я просто повсюду ищу свои мысли. Я подумал, что эта ерунда поможет мне собраться с мыслями. Уже светает, а я сижу тут с тех пор, как ты лег в постель. Какое это блаженство, быть твоим первым читателем. Блаженство было бы полным, если бы я не думал, что ты ценишь мое мнение больше своего. Мне на самом деле не кажется правильным, что ты так сильно полагаешься на мое мнение о твоих рассказах. Это ведь ты. Порой тебе удается переубедить меня, но я уверен, что сделал что-то очень неправильное, раз возникла эта ситуация. Я не то чтобы барахтаюсь в чувстве вины, но вина есть вина. Она никуда не денется. Ее нельзя нивелировать. Ее даже нельзя вполне понять, я в этом уверен – ее корни пролегают слишком глубоко в личной и стародавней карме.
Едва ли не единственное, что спасает мою шею, когда находит такое ощущение, это то, что вина – неидеальная форма знания. Одно то, что она неидеальна, еще не значит, что ее нельзя использовать. Самое трудное – это найти ей практическое применение, пока она тебя не парализовала. Так что я собираюсь записать, что думаю об этом рассказе, так быстро, как только смогу. Если я поспешу, у меня есть мощное чувство, что моя вина послужит здесь наилучшим и самым истинным образом. Я действительно так думаю. Я думаю, что если поднажму, то наверняка смогу сказать тебе то, что хочу сказать, вероятно, уже не первый год.
Ты и сам должен понимать, что этот рассказ полон больших прыжков. Скачков. Когда ты только лег спать, я думал какое-то время, что надо перебудить всех в доме и закатить вечеринку для нашего изумительно прыгучего брата. Что со мной такое, что я всех не перебудил? Хотел бы я знать. Тревожность в лучшем случае. Я тревожусь о своей способности измерять на глаз большие прыжки. Думаю, я мечтаю о том, чтобы ты посмел прыгнуть за пределы моего глазомера. Извини за это. Я теперь пишу очень быстро. Думаю, этот новый рассказ как раз то, чего ты ждал. Да и я в каком-то смысле. Ты знаешь, это гордость в основном отнимает мой сон. Думаю, в этом моя главная тревога. Ради твоего же блага, не заставляй меня тобой гордиться. Думаю, именно это я и пытаюсь сказать. Только бы такого больше не было, чтобы ты отнимал мой сон из-за гордости. Дай мне рассказ, который просто сделает меня беспричинно бдительным. Отнимай мой сон до пяти единственно тем, что все твои звезды сияют – и больше ничем. Извини за подчеркивание, но я сейчас впервые сказал о твоем рассказе что-то такое, от чего у меня голова идет кругом. Пожалуйста, не давай мне больше ничего говорить. Этой ночью я подумал, что все, что бы ты ни сказал писателю после того, как умолял его, чтобы он выпустил свои звезды, это просто литературный совет. Этой ночью я твердо уверен, что все «хорошие» литературные советы – это просто когда Луи Буйе и Макс Дюкан[36] желают Флоберу «Мадам Бовари». Ну хорошо, эти двое, с их изысканным вкусом, заставили его написать шедевр. И они же угробили его шансы когда-либо написать все, что у него на сердце. Он умер как знаменитость, которой как раз не был. Невыносимо читать его письма. Они настолько лучше, чем должны бы быть.
