Его волосы прыгают по парикмахерской. Это Завтрашний Вечер, а я сижу тут, само собой, в смокинге. Его волосы прыгают по парикмахерской. Господи боже, это моя красная строка? Появятся в этой комнате, медленно-медленно, кукурузные маффины и яблочный пирог? Возможно. Не хочу в это верить, но такое возможно. Если я нажму на Разборчивость с описанием, я опять заглохну, не сдвинувшись с места. Не могу я выбраковывать, не могу канцелярить с этим человеком. Я могу надеяться, что какие-то вещи непременно выйдут здесь приемлемо вразумительными, но позвольте мне хоть раз в жизни не просеивать каждое чертово предложение, или я опять застопорюсь. Его волосы, прыгающие по парикмахерской, это абсолютно первая настоятельная вещь, приходящая мне на ум. Обычно мы ходили стричься каждый второй день эфира, или каждые две недели, сразу после школы. Парикмахерская располагалась на углу 108-й и Бродвея, живописно угнездившись (ну хватит уже) между китайским рестораном и кошерными деликатесами. Если мы забывали съесть ланч или, что бывало чаще, где-нибудь его теряли, мы иногда покупали нарезку салями центов на пятнадцать и пару новых маринованных огурчиков и жевали это, сидя в парикмахерских креслах, во всяком случае, пока не начинали падать волосы. Парикмахеров звали Марио и Виктор. Они, вероятно, уже померли, за столько-то лет, от передозировки чесноком, как помирают все нью-йоркские парикмахеры. (Порядок, выстригайте. Только постарайтесь, пожалуйста, завернуть этот клок чубчиком.) Наши кресла стояли рядом, и, когда Марио заканчивал со мной и был готов отчалить, встряхнув эту попону, на мне каждый, каждый раз оказывалось больше волос Сеймура, чем моих собственных. Мало что в жизни, до того или после, так раздражало меня. Лишь единственный раз я высказал недовольство, и это была колоссальная ошибка. Я сказал что-то откровенно ехидным тоном насчет его «чертовых волос», прыгающих по мне. И в тот же миг пожалел об этом, но слово не воробей. Он ничего не сказал, но тут же начал тревожиться об этом. Чем дальше, тем больше, и до самого дома мы шли по улицам молча; он явно пытался сделать внушение своим волосам не прыгать на брата в парикмахерской. Хуже всего было вдоль длинного здания на 110-й, от Бродвея до нашего дома на углу Риверсайд. Никто у нас в семье не умел тревожиться вдоль этого квартала так, как Сеймур, если у него имелся Приличный Материал.
И этого достаточно для одного вечера. Я изнурен.
Только еще кое-что. Чего я хочу (курсив весь мой) от его физического описания? Более того, к чему я хочу, чтобы оно привело? Я хочу, чтобы оно попало в журнал, да; хочу публикации. Но это не то – я всегда хочу публиковаться. Это больше касается того, каким способом я хочу представить его в журнал. Вообще-то, в этом все и дело. Думаю, я знаю. Я очень хорошо знаю, что знаю. Я хочу доставить его туда, не пользуясь ни марками, ни почтовым конвертом. Если это описание истинно, я должен буду просто дать ему денег на поезд и, может, завернуть с собой сэндвич и чего-нибудь горячего в термосе, вот и все. Другие пассажиры в вагоне должны будут слегка сторониться его, словно кого-то малость под кайфом. О, восхитительная мысль! Пусть он выйдет из этого малость под кайфом. Но под каким именно кайфом? Под таким, думается мне, как когда кто-то, кого ты любишь, поднимается на крыльцо после трех жестких теннисных сетов, победоносных сетов, усмехаясь такой усмешкой, и спрашивает тебя, видел ли ты его последний удар. Да. Oui.
* * *Другой вечер. Это нужно читать, запомните. Скажите читателю, где вы есть. Будьте дружелюбны – мало ли что. Но, разумеется. Я в оранжерее, только что позвонил насчет портвейна, и с минуты на минуту его принесет старый семейный слуга, исключительно умный, толстый, холеный мышонок, едящий все в доме, кроме экзаменационных работ.
